Category: психология

я - не я

Послушайте, вот так все не могу разобраться.
Вот я во сне был кем-то отличным от себя, скажем "негром преклонных годов...". Т.е. действовал и воспринимал происходящее иначе и в иных обстоятельствах, чем в бодрственной жизни. Но это был я, как-то это было связано (или это я придумываю?) со мной до сна. Ну и потом, по пробуждении, я вспомнил, что во сне я был "негром преклонных годов...".
Можно из этой ситуации что-то заключить о непрерывности или дискретности бытия я?
Если есть вопрос, с чего это я, то адресую к дискуссии 2008 года, в которой понадобилось (захотелось) разобраться. Сборка - здесь. Она сама по себе содержательно ничтожна, но там ссылки на все ветви обсуждения.

(no subject)

"Осознание того, что я чего-то не могу, выступало как стимул для делания, для тренировки. Если ты чего-то не смог, ты должен пытаться это сделать и тренироваться в этом. Но не для переноса в личностный план. Никогда это не было основанием для атрибутирования: вот ты такой – и все тут. Это не относилось к личности. В этом смысле точка зрения искусственного, или технического, была мне... – я понимаю, что здесь применяю натурализацию – она у меня была прирожденной, если хотите.
Вот это существовало всегда, с тех пор как я себя помню, как нечто совершенно естественное. И поэтому, действуя, совершая какие-то поступки, принимая на себя ответственность какую-то, я, будучи очень активным, никогда не фиксировал этого обстоятельства и этой стороны в самосознании, не обращал эту активность на самого себя, не рассматривал все это как личное достояние и качество, как вообще что-то характеризующее меня.
Это я осознаю сейчас – в те же годы этого у меня не было. Больше того, меня это никогда не интересовало. Меня никогда не интересовал вопрос, как меня воспринимают другие, что другие по моему поводу думают. Я действовал, и у меня был свой мир. Меня вообще не интересовал вопрос, что я сам несу и как. Больше того, сейчас мне так трудно обсуждать этот круг вопросов, поскольку я, может быть, впервые обращаюсь к себе лично. Этого никогда прежде не было.
Если я и продумывал свое поведение, свои действия, свое место, то это были чисто деятельностные представления: каковы мое место, мои функции при осуществлении этой деятельности, при достижении этих целей, при решении этих задач? что я должен делать? Но никогда в модальности «каков я сам?». Это всегда была модальность долженствования: что нужно сделать, каким я должен быть для того, чтобы мы могли достичь определенного результата.
И только сейчас я впервые начинаю обсуждать эти вопросы в личностной модальности – в связи с продумыванием нашего разговора. Передо мной встает целый ряд вопросов, касающихся условий, обстоятельств существования личности, границ между деятельностью и личностью, – вопросов, интенционально отнесенных к себе самому, а не к чисто теоретической плоскости или к другим людям. Я мог обсуждать других в такой модальности, разделять их реальное объективное действие и план их самосознания, их представления о самих себе, самооценку и т.д., но к себе я никогда этого не применял: это в принципе было мне не свойственно".
ГП. Я всегда был идеалистом

Все из того же семинара 2009 года

Моя очередь рассказывать о тех рабочих процессах, в которые я включен. Главные на тот момент – это издание наследия ММК (продолжается доныне) и работа над книгой о Шифферсе (проект брошен). На каждый из них, говорю я, «нагружено» некоторое мыслительное содержание.
В случае методологического наследия «нагрузка» – это желание освоить это наследие и сделать его для себя чем-то работающим. А также решить вопрос о своем самоопределении относительно методологии и о месте методологии, о ее значении для человечества…
Collapse )

Эксперимент про эксперимент

Для меня оказалось неожиданным, что перепечатанное мною сообщение о появлении данных, что знаменитый Стэнфордский эксперимент был подтасован, вызовет такой большой и бурный (по меркам моего жж) отклик. В итоге, мне кажется, получился "эксперимент", по своим результатам не менее интересный, чем Стэнфордский. Любопытно, какие, говоря языком психологии, реакции вызвал этот стимул,

Собственно, содержание сообщения - это обвинение автора Стэнфордского эксперимента Ф.Зимбардо в недобросовестности. Кто-то принял вывод разоблачителя как установленный факт, кто-то, наоборот, объявил самого разоблачителя в передергиваниях.
Хотя... что мы можем сказать, имея опыт тотального вранья со всех сторон. И тот мог подтасовать результаты в угоду идеологически правильной гипотезы, и другой мог передернуть сенсации ради. С выводами разумно подождать, пока кто-то, лучше не один человек, всё перепроверит.

Интересно, что большая часть суждений была вне прямой связи с этим сообщением. Оно послужило лишь поводом, чтобы напомнить
- об ужасах тоталитаризма
- о том, что люди склонны к конформизму
- о том, что власть портит человека...
Пессимисты, в согласии с выводами Стэнфордского экспериментатора, полагают, что порче подвержены все, кроме единиц, оптимисты видят в этом клевету на род человеческий.

Сам Ст. эксп. для одних излишен, и так все ясно.
Для других - пример склонности  "либералов" к манипуляциям (им только дай волю, они и фашистов переплюнут...)
А кто-то считает, что нечего придираться, главное - что Ст. эксп. послужил делу гуманизации американских и др. тюрем.

Наконец, кому-то вся эта история - повод заявить, что польза от психологических экспериментов с людьми - нулевая, невозможно обеспечить валидность и надежность. А кто-то готов и вовсе вынести приговор психологии как лженауке.

Кому не лень - может составить типологию восприятия информации и отклика на нее.

personalitas moralis

Однако продолжим.
Два рассмотренных аспекта Я - трансцендентальный и психологический, Я-субъект и Я-объект - не только не исчерпывают представление Канта о личности, но и не усматривают "подлинной и центральной характеристики Я или субъективности", говорит Хайдеггер. Ссылаясь на "Религию в пределах только разума", Х. называет третий элемент определения человека - "моральную личность", наряду с животной природой и разумной человечностью. Личность - не только разумное, но и ответственное (вменяемое) существо.
Мы, таким образом, имеем как бы два понятия личности по Канту - широкое, понимаемое как самосознание, и узкое, понимаемое как определенная модификация самосознания. Именно это "моральное самосознание характеризует личность подлинным образом в том, что она есть".
Этот особый тип самосознания нужно отличить от двух других, эмпирического и трансцендентального.
Это - не эмпирическое самосознание, оно не совпадает ни с каким данным в опыте наличным состоянием; оно должно быть "исконнойй принадлежностью духа в человеке, а не чем-то, что опосредовано чувственным опытом".
В то же время "моральное самосознание" может быть названо и "моральным чувством", но особого рода, отличным от меняющихся эмоциональных состояний.
Чувство (Gefühl) не обязательно связано с ощущением и относится к чувственности. От теоретического знания чувство отличает то, что оно прямо открывает и делает доступным чувствуемое, причем "не в смысле созерцания, а в смысле некоторого непосредственного овладения-сами-собой". Чусчтво - это всегда "самочувствие, чувствование себя в чувстве чего-то и к чему-то".
Моральное чувство для Канта это - уважение, смысл которого Кант раскрывает в анализе взаимоотношений воли с законом.

((Это все очень важно, думаю, понять, потому что здесь что-то, сильно, видимо, повлиявшее на европейскую культуру законничества)).

Итак, "суть всех определений воли посредством нравственного закона состоит в том, что она как свободная воля, стало быть, не только без содействия чувственных побуждений, но даже отвергая все подобные побуждения и порывая со всеми склонностями, в той мере, в какой они могли бы противоречить этому закону, определяется только законом". Закон тем самым наносит ущерб чувственному, рождает негативное чувство принужденности. Поскольку же, как писал еще Спиноза в своей "Этике", аффект может преодолен только аффектом, для поддержания нашей моральности нужен позитивный аспект. В качестве такового и выступает уважение - к закону, сокрушающему наши эгоизм и самомнение. Это - не одно из чувств, высвобождаемых благодаря чувственности, это - чувство, возбуждаемое разумом. Оно не служит моральной оценке поступков, не появляется вослед им; оно открывает доступ к закону как закону и конституирует саму возможность поступка. Оно априорно.
Поскольку же чувство - это всегда и самочувствие, то уважение относится и к самому себе, смиряющему себя перед законом, обращаясь в чувство собственного достоинства.
"Кант ясно видит эту замечательным образом стремящуюся в противоположные стороны двойную направленность в интенциональной структуре уважения как смиряющего самовозвышения". В этой двойной направленности могут быть усмотрено сходство с феноменами склонности и страха, стремления-к и стремления-прочь. Неспособность это разглядеть, говорит Х., стоит за промахивающейся мимо цели критикой этики Канта Шелером.

"Способ самосознания в уважении уже раскрывает один из модусов того вида бытия, который присущ личности в собственном смысле. ... Чтобы это понять, нужно удерживать формальную структуру чувства вообще: испытывание-чувства-к, само-чувствие и в этом само-чувствии раскрытие самого себя. Уважение раскрывает достоинство; самость знает себя как ответственную за достоинство и перед ним. В ответственности Сам впервые выявляет себя, причем выявляется самость не в каком-то общем смысле познания Я вообще, но самость как всегда моя, как всякий раз единственное фактичное Я".

Кант о личности и душе

Маленький, но весомый кусочек, где Х., продолжая тему субъекта у Канта, от трансцендентального Я переходит к личности в смысле позитивной психологии. "Под personalitas psychologica он (Кант) понимает основывающиеся в personalitas transcendentalis, т.е. в "Я-мыслю", фактические способности осознавать свои субъективные состояния, т.е. представления, как наличные и постоянно изменяющиеся".
Collapse )
Мыслю, следовательно был.

внемли себе

Начал читать новоизданный Греко-латинским кабинетом Шичалина перевод св. Василия Великого толкование на "Внемли себе" (Втор. 15:9) - замечательное место про недопустимость самообмана, лукавых игр с самим собой.
И сразу столкнулся с загадочным разночтением. Не самого этого текста - здесь можно сказать лишь то, что, как это часто бывает, ц.-слав. буквализм выразительнее интерпретирующих русских переводов: "внемли себе" и "берегись" (син.) или "смотри" (РБО).
Но вот в предисловии переводчика цитируется Пс. 138:6: "Дивно познание Тебя через меня". Ищу. Син.: Дивно для меня ведение Твое - совсем другой смысл, потеряна мысль о познании Бога через свое внутреннее, через образ Божий в человеке. РБО - то же самое: Твое ведение непостижимо для меня. Ну, думаю, понятно - оба эти перевода в основном с масоретского еврейского текста, а этот - с Септуагинты. Смотрю ц.-слав. Библию, она же с перевода 70-ти переводилась: Удивися разум твой от мене - совсем что-то непонятное!
Наконец, полез в греческий текст:
ἐθαυμαστώθη ἡ γνῶσίς σου ἐξ ἐμοῦ
Так точно ведь: Дивно познание Тебя из (через) меня.
Так что есть, есть смысл внимать себе!
сплю

сознание у животных

В последнем гартмановском посте у меня вызвало сомнение категорическое его утверждение об отсутствии сознания у животных. Поскольку мало кто, видимо, эти длинные тексты прочитывает, а вопрос, по-моему, интересный, вынесу его в отдельную запись.
Начну с того, что Гартман не вводит понятия "сознание", полагая, надо думать, его очевидным. Между тем, похоже, он не различает сознания и такой его особой формы, как самосознание. Если понимать под сознанием способность и механизм отражения внешнего мира, то самосознание - это отражение себя самого, своей активности. Но и это еще не вполне ясно. Что такое "отражение"? Можно ли к нему отнести всякое изменение под влиянием внешних воздействий (с такими расширительными толкованиями любили играть советские философы-марксисты). Но это явно негодное представление, уничтожающее всю специфику того, что мы понимаем под сознанием (камни тоже меняются от ветра, дождя, солнца и человеческих орудий). Не годится и отнесение к сознанию всякой реакции живого на внешнее воздействие, даже человека: отдергивание руки от огня - не осознание огня (хотя такое осознание обычно с некоторым запозданием наступает). Думаю, что правильно (целесообразно) ограничить сферу сознания такими откликами на внешние события, которые структурно им гомологичны. (Физиологически это связано с обязательной вовлеченностью сенсорных органов и мозга). Гартман поэтому правильно пишет о "зрячей, знающей жизни" сознания.
Но отказывать в так понимаенмом сознании животным, по крайней мере, высшим, никаких оснований нет. Отражают, конечно.
А вот  можно ли говорить о САМОсознании у животных...? Не знаю.

Гартман: ради чего совершаются добрые дела?

Кант полагал, что цель нравственного поступка - совершить нравственный поступок. Гартману, как до него Шелеру (да и мне тоже) эта мысль представляется отвратительной. Отсюда тезис:
Целью поступка является ценность определенного положения вещей, возвышающаяся же над нею нравственная ценность поступка, напротив, есть ценность акта, и как раз через посредство этого — ценность личности. Нравственные ценностные качества характеризуют род поведения некоей личности, но не предмет интенции, в которой это поведение существует. Это относится не только к целеполаганию, но и к стремлению, волению и т.п.:
воление в нравственно благом поступке не есть воление-быть-нравственно-добрым этого поступка, но воление некоего иного блага — блага в ином смысле: в себе благой ситуации.

Шелер делает из этого вывод, что вообще не может быть такой цели - совершить нравственный поступок, равно как и цели быть нравственной личностью (у него это связано с представлением, что личность вообще не может быть предметом, с чем Гартман никак не согласен). Нет, утверждает Гартман, может, только это другая цель, другое стремление, другая ценность.

Collapse )
В этой связи об идеале:

Следовать обзазцу - это значит подражать некоему выраженному типу морального бытия, т. е. стремиться быть таким как образец.Итак как для этого совершенно безразлично, является ли образец реальной личностью или неким идеалом, то сюда присоединяется длинная цепь дальнейших феноменов, которые все обнаруживают один и тот же тип направленного на нравственные ценности как таковые стремления. Сюда относятся все ступени формирования этического идеала, по крайней мере пока идеалы остаются не праздной мечтой, но влияют определяющим образом на собственное (или чужое) поведение. Но и здесь везде очевидно, что нравственная цен$ость подражанию образцу отличается от нравственной ценности идеала, к которому стремятся.

Гартману, думающему только о хорошем и добром, не пришло в голову рассмотреть еще одно следствие из его позиции: нетождественность ценности цели (и результата) поступка и ценности самого поступка проявляется и в том, что нравственной высотой может отличаться поступок, совершенный ради дурной цели или в следовании дурному образцу...
просыпаюсь лицо

Фихте об отчуждении

Понятие "отчуждение", больше всего связанное в нашей памяти с марксизмом, восходит к "просветителям": порожденные человеком институты подчиняют его себе.
Но Фихте подает его замечательно. Оно появляется у него, когда Я полагает не-Я, отчуждая тем самым часть себя, часть деятельности (того, что Я есть) и отдавая его не-Я. Я этим само предает себя миру, становится от него зависимым.
"Это открытие чрезвычайно важно, - пишет Куно Фишер. - Бессознательное творчество есть основание и зерно сознания, последнее возможно только при условии первого. Как же иначе? Сознание предполагает в себе бессознательную деятельность. Ибо, так как сознание возможно только при рефлексии о собственной деятельности, сама деятельность, к которой относится рефлексия при возникновении сознания, очевидно, не может быть сознательной. Когда мы представляем, не рефлектируя о своей представляющей деятельности, т.е. пока мы представляем бессознательно, продукты нашей деятельности (образы) кажутся нам внешними объектами. Видение во сне доказывает истинность этого положения. Собственный продукт представляется чуждым, объектом вне нас, не-Я, если он произведен бессознательно. Это бессознательное произведение есть способность воображения. Благодаря этой способности Я есть представимый мир, представление вещей; через рефлексию об этом представлении оно становится самосознанием: поэтому творческая способность воображения есть условие сознания, условие Я".