Category: происшествия

Отец, мама и дальше в прошлое

Сюда я складываю все записи серии "ОТЕЦ". Там не только отец, но и про маму, дедов и бабок и других родичей, но "ОТЕЦ" - и потому, что самую большую часть составляют отцовские дневники с 1933 по год его смерти (1978), и потому, что только отец и связывает меня с родом. Collapse )

Еще о терроре и террористах

Отторжение моего поста об Ульрике Майнхоф (явное в большинстве комментов и, подозреваю, неявное в молчании остальных прочитавших) требует продолжения. Впрочем, я и рассматривал его как зачин к продумыванию этой темы: террор, терроризм. Проблема-то огромная и жуткая. Последние полтора века терроризм растет и справиться с ним не удается - это, так сказать, прагматическая сторона. Но есть и нравственная: в террористы идет не худшая по своим задаткам молодежь. Кому-то может больше нравиться равнодушный и своекорыстный обыватель, мне - нет. Вам ненавистна Ульрика как чистое зло, то, что подвигло ее на насилие, представляется вам риторикой, а как вы относитесь к Че Геваре, к палестинским и ирландским террористам, наконец (знаю, что нарвусь на обвинение в кощунстве), к партизанам Великой Отечественной (они тоже, было, убивали невинных).
Я не готов расставить в этом трудном вопросе все точки над i, моя задача сейчас - попытаться обсудить подход, более разумный, более справедливый и, надеюсь, в конечном итоге более действенный.
Несколько соображений:

1. Прежде всего нужно признать, что то, что называют террором, это война (то же написал в своем комменте buddhistmind). И все АТО, независимо от того, какой стороне мы сочувствуем, это войны - и в Чечне, и в Сирии, и в Донбасе. Так к ним и нужно относиться, так и оценивать войну в целом и отдельные военные действия.

2. Войны, как известно, бывают справедливые и несправедливые - по целям и по проблемам, для решения которых они ведутся. Я считаю, что следует априори считать, что за каждой войной стоят реальные проблемы, за войной-террором тем паче. Значит, нужно понять в каждом случае, за что в этой войне воюют, с чем борются.

3. Война - всегда вещь очень жестокая, и ее жестокость (я имею в виду не жестокость людей, а последствия) в истории только растет. Всегда, помимо комбатантов, гибнет и гражданское население. Пытаются договориться о запретах и ограничениях, что-то удается, но общая картина меняется мало.

4. У войны-террора есть особенности, способствующие ее особенно жестоким и тягостным для мирных людей проявлениям. Главная из них - это неравенство сил сторон: и убежденные в необходимости более справедливого социального устройства русские революционеры, и террористы Ирландии, Алжира, Палестины прибегали террору от бессилия иначе добиться того, что они считали жизненно необходимым и чего, надо сказать, в каких-то случаях и в какой-то мере в конечном счете добивались.

5. Считаю правильным разделить борьбу с террором на две очень разных по целям и средствам составляющих. Одна - это оперативная борьба по предупреждению террористических действий для защиты мирных людей  - вплоть до уничтожения террористов. Она необходима, даже если цели террористов справедливы; точнее, тут даже ставить вопрос о справедливости неуместно, это самозащита и защита тех, за безопасность кого отвечают. Другая - это стратегическая борьба с террором как явлением. Вот тут всматривание в лица террористов и вдумывание в их "риторику" очень даже нужны.

(no subject)

.

Это - Ульрика Майнхоф, немецкая террористка, одна из руководителей организации RAF "Фракции Красной Армии". Если не помните, можно прочитать о ней в вики. Мне о ней напомнила публикация ее 50-летней давности письма иранской шахине с обвинениями во лжи и равнодушии к бедам своего народа. Почему я это перепечатываю? Как-то поразило вдруг злобное несоответствие между этим лицом на фотографии и этим сострадательным письмом - и убийствами, которые совершили она и ее соратники. Вынужденно?
И еще эта ее смерть в германской тюрьме, по общему мнению насильственная и с издевательствами...
старый гляжу

...

... именно с этим горем, уходом Т., впервые зажила во мне робкая надежда, что это не конец. Впервые не хочется говорить "смерть" (хотя раньше воспринимал "эвфемизмы" как недолжную слабость: помер так помер...).
Под катом фотографии:
Collapse )
старый гляжу

Еще из Шифферса

1988-й. Объединение "Путь":

Ряд текстов, которые можно было бы расположить около церковных стен, говорят, что средний человек – это технический термин буддийской йоги, здесь нет ничего обидного – в основном занимается пережевыванием обрывков ответов на вопросы, которые он не задавал. Это считается как бы таким, сновидческим состоянием сознания. Если воспользоваться опытом, который доступен любому среднему человеку, то можно сравнить бодрственное состояние, где ему кажется, что он отвечает за свои поступки, и состояние сна, где какие-то видения приходят, какие-то образы являются, он кричит, мечется, или посторонний наблюдатель наблюдает, как он волнуется во сне. Так вот, говорят, что для того, чтобы избавиться от сновидческих кошмаров, нужно проснуться. Состояние сна – это и есть бесконечно входящие обрывки ответов на вопросы, которые не ставились.
Поэтому система, очень мощная система, сама себя очень сильно описавшая, система аскетической тренировки, которая выдвинула критерием только свидетельство, т.е. только восприятие… Только свидетельство важно! Веды, допустим, это прекрасные книги и санскрит – священный язык, но когда ими занимаются душевные больные, то это называется: душевные больные, которые читают Веды. Это сказал Будда Шакья-муни, и это стало нормой подхода. Нормой подхода.
Стало быть, задача ставится: формулирование вопросов. Среднему человеку предлагается перестать довольствоваться обрывками ответов на вопросы, которые он не задавал и, в меру сил и возможностей, однонаправленной волей и сознанием сформулировать вопрос.
Ну, я думаю, что это в пределах христианской традиции вполне реальный жанр, потому что до того, как катехизис стал формальным жанром, где сами катехизирующие задавали себе вопросы, на которые они в состоянии ответить – тогда появился жанр катехизиса… Но если теоретически предположить, что около церковных стен Будда Шакья-муни или, скажем, йог на паперти задает вопросы тому существу, которое стоит в притворе, то тогда появится некая предпосылка реального жанра формулированных вопросов и ожидаемых на них ответов.
Я думаю, что интересующиеся знают, что Карл Ясперс назвал определенный период времени осевым временем. О нем можно сказать приблизительно следующее. Что некая маска, выражающая, допустим, китайский национальный дух в лице Лао-цзы, Кун-цзы или Конфуция, некая маска индоарийского духа в лице Будды Шакья-муни, некая маска в лице Заратустры, ирано-арийских, и, как кажется, близких евразийско-русских степей (английские современные оксфордские ученые, а там учат неплохо, говорят, что Заратустра, он из поволжских степей русских), Моисей среди загадочного племени и Сократ и Платон у эллинов сформулировали вопросы. Они – ну, Платон – сказали, что философы только тем и занимались, что упражнялись в смерти. Это же сказал, видимо, и Шакья-муни, поскольку реальная практика аскетическая есть подготовка к опыту смерти, встреча феноменов смерти, которая описывается, и, в общем, единственная наука, по-видимому, которая есть как наука – это наука правильного умирания.
В осевое время это было описано. В И-цзине и в текстах Лао-цзы, в конфуцианской йоге государственного служения – не только по фонографическим записям, но и по визуальным объектам, где отнесением смысла является цвет, ориентация в пространстве, сезоны и так далее и так далее, то есть, все то, что можно увидеть на фресках, в рукописях, в медитативной практике и так далее и так далее.
Это вопрошание было о том, как правильно умирать. И этому учили.
старый усмехаюсь

Метро, Достоевский, Витгенштейн

Ехал в метро и через плечо разглядел, что именно в смартфоне читает сидящий рядом юноша - "Братьев Карамазовых".
Вспомнилось, что недавно в Ленте кто-то публиковал выдержки из фронтовых дневников Витгенштейна, время написания "Трактата". Тогда же, оказывается, В. не расставался с "Братьями", знал их почти целиком наизусть. И что это как-то проявилось в последних частях "Трактата"...
Я, как, подозреваю, и многие, неоднократно начинал читать, но не мог продраться через частокол нумерованных тезисов (с подпунктами и подпунктами подпунктов) и добраться до конца. А сейчас вот взял и почитал только последние страницы.
"Мир счастливого отличен от мира несчастного".
"Мистическое - не то, как мир есть, а что он есть".
"Постижение тайны жизни и времени лежит вне пространства и времени".
"Смерть не событие жизни. Человек не испытывает смерти.
Если под вечностью понимать не бесконечную длительность времени, но безвременность, то вечно жив тот, кто живет в настоящем.
Стало быть, наша жизнь не имеет конца, так же как наше поле зрения не имеет границ".
"Смысл мира должен находиться вне мира. В мире все есть, как оно есть, и все происходит, как оно происходит; в нем нет ценности - а если бы она и была, то не имела бы ценности.
Если есть некая ценность, действительно обладающая ценностью, она должна находиться вне всего происходящего и так-бытия (So-Sein). Ибо все происходящее и так-бытие случайны.
То, что делает его неслучайным, не может находиться в мире, ибо иначе оно бы вновь стало случайным.
Оно должно находиться вне мира.
Потому и невозможны предложения этики.
Высшее не выразить предложениями.
Понятно, что этика не поддается высказыванию.
Этика трансцендентальна.
(Этика и эстетика суть одно)".
После всего этого по-другому воспринимается последняя, всем известная фраза "Трактата":
"О чем невозможно говорить, о том следует молчать".
сплю

Ночной портье

Соблюдая традицию, сообщаю, что посмотрели вчера знаменитый, говорят, фильм 1972 года "Ночной портье", хотя впечатление он оставил настолько смутное... Вся фабульная рамка, в которую вписана трагическая история любви еврейки и ее эссэсовца-тюремщика, по-моему, неправдоподобна: в послевоенной Австрии монструозного вида (как с карикатур Кукрыемксов) избежавшие правосудия нацисты готовят фарсовый процесс, или придумали эту идею, чтобы отыскивать и убирать свидетелей... С какого-то момента со страхом и жалостью следишь за тем, как беспомощно двигаются затравленные герои и вместе с ними испытываешь чувство облегчения, когда они делают шаг к неизбежной смерти. И хочется забыть про все это. Что я и сделаю теперь, написав.
просыпаюсь лицо

как играть смерть

Читаю "Путь актера" Михаила Чехова. У него театр, актерство - аскеза, духовно-телесная практика и антропология.
Вот:
"Как неверно мы, актеры, изображаем на сцене смерть" Мы слишком много внимания уделяем тем физиологическим процессам, которые, как нам кажется, и дают картину смерти. Но это неверно и нехудожественно уже по тому одному, что натуралистическое изображение физических предсмертных мучений человека не может быть искусством. ... Смерть на сцене должна быть показана как замедление и исчезновение чувства времени. Актер, играющий смерть, должен в этом месте так построить ритмический и метрический рисунок своей роли, чтобы публика, следя за ним, чувствовала замедление времени и незаметно пришла к той точке, где замедленный темп как бы на секунду останавливается. И эта остановка даст впечатление смерти".
Этому пассажу предшествует рассказ о том, как умирал его отец, в котором запоминаются не физические подробности болезненного умирания, а фраза, сказанная незадолго до конца, когда отец стал впадать в бредовые состояния:
"Как обидно, я прожил такую длинную жизнь, и что же вижу перед смертью? Какие-то поезда с гусями! Как обидно глупо!".
старый гляжу

(no subject)

Приведя слова св. Василия Великого из беседы о девстве:
"Каждый человек, в теле сем живущий, походит на живописца, рисующего какой-нибудь образ в сокровенном месте. Как этот живописец, когда, кончив картину, вынесет ее из сокровенности на выставку, хвалим бывает зрителями, если хороший избрал для нее предмет и нарисовал его хорошо, и, напротив, бывает порицаем, если и предмет избрал дурной, и нарисовал его плохо, так и каждый человек, когда по смерти предстанет на суд Божий, имеет быть похвален и ублажен Богом, ангелами и святыми, если украсил ум свой и свое воображение светлыми, божественными и духовными образами и представлениями, и, напротив, имеет быть посрамлен и осужден, если наполнил свое воображение картинами страстными, срамными и низкими" -
Шифферс предпосылает им заголовок: "Смерть - выставочный зал".