Category: происшествия

Отец, мама и дальше в прошлое

Сюда я складываю все записи серии "ОТЕЦ". Там не только отец, но и про маму, дедов и бабок и других родичей, но "ОТЕЦ" - и потому, что самую большую часть составляют отцовские дневники с 1933 по год его смерти (1978), и потому, что только отец и связывает меня с родом. Collapse )

Таинство как проект жизни

К теме поста о сне и пробуждении подоспел еще важный текст - старая статья Аркадия Шуфрина "Об отношении к смерти" - старая, но актуальная (а когда эта тема перестанет быть актуальной?).

В статье есть много о чем, что стоит обсудить и что, Бог даст, еще обсудим. А пока одна цитата, из самого начала статьи, и пара вопросов-тезисов к ней.

Христианское мышление о смерти прежде всего таинственно и типоло­гично. Это значит, что сам порядок повседневной жизни Церкви (каждый член которой входит в Нее через таинство крещения) — не только порядок подготовки к смерти, но и порядок откровения, через таинства, христиан­ской правды о смерти. Это литургическое мышление является “повторе­нием” в жизни каждой христианской общины одного и того же типологиче­ского образа мысли, открывающего из Воскресения в Воскресение и от Пя­тидесятницы до Пятидесятницы вечно одну и ту же победу Христа. И по­скольку победа Христа есть победа над смертью, эта “служба” Христовой Церкви является единственным способом мышления о смерти, адекватным ее объекту: будучи типологическим, он является единственным вклю­чающим в себя (или исполняющим в себе) акт умирания (и воскресения) со Христом.
Погружение в крещальную купель — это не только символическое вы­ражение нашей готовности умереть со Христом, но оно в действительности является нашей смертью, типизированной этим погружением, — той первой реальной смертью, концом нашей жизни во времени, в которой таинство нашего крещения, так же как и таинство всей нашей жизни во Христе (посвящаемой Богу в каждой Евхаристии), должно быть действительно ис­полнено.

"Типология" здесь имеет смысл прообразования. Typos - прообраз. В этом смысле христианские богословы типологически толкуют события Ветхого Завета как прообразующие новозаветные. В этом же смысле человек сотворен по образу Бога как своего Прообраза. И в этом же смысле крещение, как я понимаю, можно мыслить как прообраз, исполняемый жизнью крещеного.
Но тогда вроде бы напрашивается отождествление таинства с проектом, проектом человеческой жизни (ср. projet de soi Сартра), который тоже исполняется (= реализуется) в течении жизни до ее окончания в смерти. Только автор этого проекта не сам человек, или не только он... Не так ли? Я вижу в этом продуктивное сближение богословской мысли с методологической.

И второе. Что такое со-умирание со Христом, о котором говорится в толковании смысла крещения как прообразовательного, реализуемого жизнью? То же ли это, что "забегание-в-смерть" (Vorlaufen-zum-Tod по Хайдеггеру и по Шифферсу)? Опыт смерти при жизни? В видении? В воображении? И не то же ли это, что анатмаведа (не-я-мышление) буддизма? И не то ли, о чем всю жизнь твердила Таньга: "Я хочу, чтобы меня не было"?

сон и два пробуждения

Даю ссылку на свой «доклад» в клубе театра «Около».
Но вот, что интересно. Схематически реконструируя в нем типологию состояний сознания по Шифферсу (из его лекции о самоубийстве ), я, оказывается, воспроизвел то, что обсуждал 11 лет тому назад в связи с переводимой тогда книгой Шуфрина о Клименте Александрийском.
У Шифферса рассматриваются три состояния сознания – «нормальное»; «катастрофическое», логический предел которого – кирилловская мысль о необходимости самоубийства; и то, к которому приходит человек «не укрывшийся от Божьей помощи»:

Collapse )

А вот как об этом в том, давнем посте:

Collapse )
Если совместить перечни состояний сознания, выделяемые в этих двух текстах (это есть смысл сделать, так как выделение во всех случаях выглядит убедительно, реалистично), то мы получаем:

  1. Жизнь как сладкий сон «нормального», среднего человека

  2. Жизнь в кошмарном сне, воспринимаемом как неизбежность в силу неведения блага (> отрицание жизни)

  3. Первое пробуждение (по зову) к «знанию о незнании» – ужас и отчаяние, но при открытости зову

  4. Второе пробуждение как отклик на зов (принятие помощи)…


Надо бы еще сравнить это с буддизмом. Там тоже ведь речь о пробуждении, только о том ли?

Что такое гордыня?

В докладе Е.Л.Шифферса, который он в 1978 году сделал в Институте психиатрии, в отделе суицидологии - "Об отношении христианства к смерти и самоубийству" встретил определение гордыни, данное преп. Максимом Исповедником: укрывательство от Божьей помощи.

Театр, Шифферс, Достоевский, самоубийство

Состоялась вчера встреча с театром "Около".
Говорят, было интересно. С оговорками согглашусь. О замечательном спектакле и смежных темах было высказано несколько глубоких мыслей. Но  пока, на мой взгляд, не получается обсуждения "навзрыд" и спора, чтобы "стулья ломали".
Я сделал свой "доклад", постаравшись, чтобы он меньше всего на доклад походил. Назвал его "Скандал Шифферса" и построил его вокруг трех "скандальных" эпизодов жизни ЕЛ.
Вывешу текст "доклада" и отдельными постами пару личных приобретений от подготовки и обсуждения.

Неожиданность живого

Вот что подумал.
Умершие люди остаются с нами, живыми для нас, пока они - в памяти о них или в других оставленных ими следах - не перестали нас удивлять, пока мы слышим, видим в них и от них что-то неожиданное.
Это верно и в отношении великих - так живы, скажем, Гераклит или Пушкин, - и в отношении наших близких.
И понятно почему: общение не прерывается, остается желанным.

Оставшееся время

Так книга называется, Джорджо Агамбена. Замечательная. Она посвящена "Посланию к Римлянам", даже только одному зачину его: "Павел, раб Иисуса Христа, призванный Апостол, избранный к благовестию Божию". Этот тот род работы с текстом, который я очень люблю - тщательный, медленный разбор с привлечением всего, что может вскрыть многослойный смысл. А ключевая мысль там - то, что время Послания - мессианское время, когда, по мысли Павла, всё должно быть пересмотрено в свете подошедшего вплотную конца, он же начало.
Но поводом к этому посту послужила не книга, я просто вспомнил о ней, когда решил написать.
Звонит мне вчера в полночь приятель (почти такой же старый, как я). С извинениями, что мог и разбудить, но - "не могу не поделиться открытием". Он вдруг осознал, что некуда торопиться, успевать, что никому он ничего не должен... Почувствовал освобождение и возликовал!
Вечером-то я поподдакивал: да, здорово, верно... А утром вот что подумал.
Мысль, правда, хорошая. Но притом, полагаю, не всеобщей применимости. Не категорический императив, а вполне "лицеприятная" мысль. Это ведь про естественную и искусственную установку в отношении своей жизни: "делать" ее или дать ей естественно течь...
Кому как. Мне так, пожалуй, и правда, стоит иногда притормозить, понаблюдать естественный тренд (обе Татьяны мне, кстати говоря, в разных выражениях про это говорили). А вот приятель мой, сдается мне, придумал это себе в оправдание "практики небытия". Впрочем, не мне чужую жизнь судить...

с каких вещей начинать понимать

Итак, принято решение темпоральную интерпретацию бытия (т.е. понимание бытия через время) начинать с подручного, с того, что ближайшим образом налицо. Про время мы уже много чего выяснили, нужно это использовать.

Подручное, утварь в своей взаимосвязи делается нам доступной, "доверительно близкой" в условиях обихода. Ну, например, ремесленного обихода. Хайдеггер приводит пример вещей в сапожной мастерской - любому они видны, но только сапожник видит их первично и подобающим образом. Эта доступность, "специфический навык обхождения", "знание толка" в своей утвари, позволение-обстоять (Bewendenlassen) и есть первичное, допонятийное понимание.  Это - то, что мы долго обсуждали с trita - что это, зачем и т.д.

Подручное не равно наличному. Не все во внутримирно наличном сущем одинаково нам знакомо, многое - не близко.
Но вот что важно: "привативный модус открытости наличного (не-близость) может быть онтологически постигнут только из структуры первичной доверительной близости".

((Ближайший, вполне практический смысл этого: ничто из сущего не может быть понято в своей онтологической основательности человеком, которому ничто не открыто как его подручное, который ни в чем не знает толк.
А более отдаленно и формально это перекликается и с марксовым тезисом о том, что ключом к анатомии обезьяны является анатомия человека и с тезисом Васубандху, что только высшее может понимать низшее, не наоборот. Даже вот это припоминается)).

Как это связано со временем? "Исходная доверительная близость с сущим заключена в подходящем с ним обхождении". В отношении своей временности этот обиход складывается как "некоторое удерживающее и ожидающее вовлечение в настоящее взаимосвязи утвари как таковой".

Нам нужно помнить, что понятое про подручное предстоит как-то использовать для понимания всякого наличного сущего. Как возможен такой переход? Если нечто не находится под рукой, то, говорит Х., это ни в коем случае не означает то же самое, что и "небытие". Немецкий язык подсказывает: названная принадлежность утвари, наверное, куда-то задевалась и не попадается под руку (ab-handen gekommen). Не-находящееся-под-рукой (das Abhandene) - это всего лишь модус подручного (das Zuhandene). Возьмем даже крайний случай: вещь уничтожена, ее больше нет; можно ли эту уничтоженность отождествить с небытием и ничто? Х. здесь останавливается на вопросе ((слишком остро, ведь это и о смерти)) и заканчивает кусочек так: "В любом случае мы видим, что уже при беглом анализе открывается некое многообразие фундированных в себе оттенков бытия - уже в одном только бытии вещи и бытии утвари".

Следующий вопрос: как мы понимаем подручность как таковую из времени?

Еще о терроре и террористах

Отторжение моего поста об Ульрике Майнхоф (явное в большинстве комментов и, подозреваю, неявное в молчании остальных прочитавших) требует продолжения. Впрочем, я и рассматривал его как зачин к продумыванию этой темы: террор, терроризм. Проблема-то огромная и жуткая. Последние полтора века терроризм растет и справиться с ним не удается - это, так сказать, прагматическая сторона. Но есть и нравственная: в террористы идет не худшая по своим задаткам молодежь. Кому-то может больше нравиться равнодушный и своекорыстный обыватель, мне - нет. Вам ненавистна Ульрика как чистое зло, то, что подвигло ее на насилие, представляется вам риторикой, а как вы относитесь к Че Геваре, к палестинским и ирландским террористам, наконец (знаю, что нарвусь на обвинение в кощунстве), к партизанам Великой Отечественной (они тоже, было, убивали невинных).
Я не готов расставить в этом трудном вопросе все точки над i, моя задача сейчас - попытаться обсудить подход, более разумный, более справедливый и, надеюсь, в конечном итоге более действенный.
Несколько соображений:

1. Прежде всего нужно признать, что то, что называют террором, это война (то же написал в своем комменте buddhistmind). И все АТО, независимо от того, какой стороне мы сочувствуем, это войны - и в Чечне, и в Сирии, и в Донбасе. Так к ним и нужно относиться, так и оценивать войну в целом и отдельные военные действия.

2. Войны, как известно, бывают справедливые и несправедливые - по целям и по проблемам, для решения которых они ведутся. Я считаю, что следует априори считать, что за каждой войной стоят реальные проблемы, за войной-террором тем паче. Значит, нужно понять в каждом случае, за что в этой войне воюют, с чем борются.

3. Война - всегда вещь очень жестокая, и ее жестокость (я имею в виду не жестокость людей, а последствия) в истории только растет. Всегда, помимо комбатантов, гибнет и гражданское население. Пытаются договориться о запретах и ограничениях, что-то удается, но общая картина меняется мало.

4. У войны-террора есть особенности, способствующие ее особенно жестоким и тягостным для мирных людей проявлениям. Главная из них - это неравенство сил сторон: и убежденные в необходимости более справедливого социального устройства русские революционеры, и террористы Ирландии, Алжира, Палестины прибегали террору от бессилия иначе добиться того, что они считали жизненно необходимым и чего, надо сказать, в каких-то случаях и в какой-то мере в конечном счете добивались.

5. Считаю правильным разделить борьбу с террором на две очень разных по целям и средствам составляющих. Одна - это оперативная борьба по предупреждению террористических действий для защиты мирных людей  - вплоть до уничтожения террористов. Она необходима, даже если цели террористов справедливы; точнее, тут даже ставить вопрос о справедливости неуместно, это самозащита и защита тех, за безопасность кого отвечают. Другая - это стратегическая борьба с террором как явлением. Вот тут всматривание в лица террористов и вдумывание в их "риторику" очень даже нужны.