Category: отношения

Category was added automatically. Read all entries about "отношения".

(no subject)

Я в прошлом посте перепутал два рассказа - "Жена" и "Супруга", прочитанные один за другим.
Приведенные слова - в "Супруге", где герой - доктор, человек трудящийся, вышедший из низов ("бурсак") и трудом достигший положения (в этом смысле он именует себя "плебеем"), корит себя за то, что малодушно терпит "супругу", которая живет за его счет и изменяет ему, да еще и не хочет разводиться, чтобы "не терять положения". Вот место, из которого приведенное выражение о "брезгливости":
"В нем возмутилась его гордость, его плебейская брезгливость. Сжимая кулаки и морщась от отвращения, он спрашивал себя, как это он, сын деревенского попа, бурсак по воспитанию, прямой, грубый человек, по профессии хирург — как это он мог отдаться в рабство, так позорно подчинить себя этому слабому, ничтожному, продажному, низкому созданию?"

Чехов несомненно на стороне героя-"плебея". Сам-то он кто?
Любопытно, что в рассказе "Жена" (который тоньше и сложнее) ситуация отчасти обратная. Главный герой, дворянин, - "человек правил", высокоморальный на манер Канта и Каренина, но никто, его не любит, включая жену, да и его самого (голос у ушах: "ты хоть и камер-юнкер, а гадина"). Успокаивается он в конце только на том, что отказывается от потуг приводить в порядок мир вокруг себя, от всего отказывается...
Но a propos: не любил Чехов дворянство, не любил.  

О мессианической свободе

Чем бы не легитимировались понятия вроде "толерантности" и "благосклонности" - которые в конечном счете связаны с позицией Государства в отношении религиозных конфликтов ... эти понятия точно не являются мессианическими. Для Павла речь не идет о "проявлении терпимости" или о пересечении различий - чтобы по ту строну от них обнаружилось То же и универсальное. Универсальное для него - не трансцендентный принцип, с высоты которого можно было бы взирать на различия - у Павла вообще нет такой точки зрения, - но операция, которая разделяет те же самые номистические разделения и обездействует их, никогда, однако, не достигая предела. В самой глубине иудея или грека нет никакого универсального человека или христианина - ни как принципа, ни как цели: есть лишь остаток, невозможность иудея и грека совпасть с самими собой. Мессианическое призвание отделяет любую klesis [призвание] от нее самой, ставит ее в напряжение с ней самой, но не обеспечивает ее новой идентичностью: иудей как не иудей, грек как не грек.
Агамбен. Оставшееся время. Комментарий к Посланию к Римлянам.

И то же "как не" (hos me) - Павел применяет к рабу и свободному, мужчине и женщине, имеющим жен и не имеющим жен, плачущим, радующимся и т.д. (1Кор. 7).
Но ведь и "уже не я, а Христос во мне" - по той же логике: я как не я.
Логика умирания-для-жизни...


просыпаюсь лицо

Нельзя вместе думать, не обижая

Свиблова. На своей работе мне приходится беседовать с дидактами, и каждый про свое; или беседую с Олегом Анисимовым на одну и ту же тему, но у нас конфликтов никогда не возникает, мы целуем­ся и танцуем друг перед другом, потому что никакого конфликта не было.
Г.П.Щедровицкий. Нет, не поэтому. А потому, что вы не рефлектируете ваших различий: вы свое говорите, а Анисимов свое. И вы довольны целуетесь и танцуете.
Котельников. А это – коммуникация?
Г.П.Щедровицкий. Это псевдокоммуникация! Она никогда не задает совместность, это несовместность.
Котельников. Какие нужны организационные условия, способствующие появлению конфликта, совместности?
Г.П.Щедровицкий. В качестве организационного условия нужен я, третий, со своей жесткостью: я должен придти и сказать в обидной и резкой форме: «Мальчики и девочки, перестаньте нести ерунду! Вы, Ольга Львовна, говорите то, чего Анисимов не понимает, а вы, Олег, говорите то, чего не понимает Ольга Львовна. Поэтому начинайте гово­рить по делу и, соответственно, с рефлексией».
Свиблова. Мы же не только не пересекаемся пространствами, но и не понимаем, и не рефлектируем. Конфликт здесь у нас не возникает по одной причине: рефлексии нет. Больше того, мы понимаем, что если отрефлектируем, то войдем в конфликт, который в данной ситу­ации нам не нужен.
Г.П.Щедровицкий. Потому вы и не рефлектируете, что вам не нужно этого делать.
 
просыпаюсь

паки и паки о сострадании

Ну да, я - зануда.
Не было почти откликов на второй пост о сострадании. (Только от милой Садовницы, но и то - ужалю:) - не на главное). А между тем, в отличие от первого, он позволял не зацикливаться на предельно нагруженном, многосмысленном слове "сострадание", а всмотреться в суть. А суть в том, что говорить об этом имеет смысл в контексте ситуации помощи другому в беде или деятельной любви (об этом m_ignatieva в комменте писала) - для христианина во всяком случае. А содержанием - объективным содержанием - этой ситуации является беда, а не страдание в смысле переживаемой боли.
Это я занудно повторяюсь. Но чтобы поставить новый вопрос (продолжаю искать, где здесь место состраданию и сострадательности). Это вопрос о качестве или, лучше по-моему, способности - способности помогать (= любить). Мне кажется, что это - сложное образование, в которое много чего входит. Чтобы помогать другому, нужно: 1) смотреть в его сторону, а не в себя только (внимание?), 2) видеть ситуацию другого, 3) хотеть помогать, 4) мочь помогать. 1 и 4 явно не о сопереживании страдания. (Сострадательность как несение в себе страдания другого или других часто, и в наиболее высоких образцах, как раз связана с сосредоточенностью на себе, своих переживаниях: я хочу страдать, как и они - примеры известны). Искать место восприимчивости к чужому страданию (не погружению в него!) нужно в пп. 2 и 3. Хотеть помогать можно и потому, что такова норма, долг, а можно потому, правда, что внутри себя ощущаешь (пусть искаженно, подставляя своё вместо чужого, но как первый импульс действует) как плохо или будет плохо другому. Что лучше? Старый спор между чувством и долгом - оба, я думаю, годятся, результат важен. А п. 2 (видение ситуации другого) прямо основано на обуздании сострадания - чтобы взгляд был ясным.
Вот пока так думаю.

зачем сострадание?

Проблематизировали тут меня, заставили задуматься. Было мне очевидно, что сострадание, способность сострадать другому – это хорошо. И по христианству, казалось, так получается: сострадание (ну, может быть, и сорадование, сочувствие, в общем) ближнему – это, по существу, то же самое, что любовь, как о ней в Евангелии. Но от человека, к суждениям которого прислушиваюсь, услышал, что ерунда все это. Что сострадание низачем не нужно, мешает только оказанию реальной помощи другому (деятельной любви). И убедительные аргументы. Думал. В итоге практически во всем согласился. Но поскольку итог этот все равно воспринимается как парадоксальный (теми, с кем пытался это еще обсуждать, и какой-то стороной меня самого) – выношу сюда, может, кто на ошибки в рассуждении укажет.
Значит, прежде всего уточню предмет.
Под «состраданием» понимаются как минимум четыре разные вещи.
1. Страдание, испытываемое от вида страдающего другого.
2. Эмпатия, непосредственное восприятие душевного состояния (в т.ч. страдания) другого.
3. Опыт, переживание в прошлом такого же или близкого состояния, предположительно помогающий понять это состояние («сытый голодного не разумеет», разумеет тот, кому довелось голодать)..
4. Собственно христианский смысл, восходящий, по-видимому, к словам ап. Павла – «я ношу язвы Господа Иисуса на теле моем» и проявившийся в стигматах католических святых и во всех других формах сопереживания страстей Христовых.
И вот, как я это сейчас вижу – по пунктам.

Collapse )

виноват или стыдно

Любопытное наблюдение только что услышал от одного моего приятеля: европейский, западный человек понимает вину только в смысле pardon, "извините", за которым непременно должно последовать pas de mal или Ca ne fait rien - "ничего". У моего собеседника (это Александр Ицхокин, социолог) за этим наблюдением стоит развитая концепция, в которой социализация по-западному вообще не развивает в человеке чувство вины, требующее любви к другому (вина - нанесение ущерба этому другому). Здесь вместо этого развивается способность к стыду, связанная с тем, как человека воспринимает действительная или воображаемая аудитория. А вот на Востоке все построено на любви к другому и служении ему, в пределе - его обожествлении, как императора в Японии. Развитость восточной "культуры вины" проявляется в богатстве форм учтивости, а "культура стыда" на Западе - в развитой риторике, вообще в искусстве подать себя публике.
Забавно, что в этой концепции вина и стыд понимаются прямо противоположно тому, как это у культур-антропологов вроде Рут Бенедикт.
Там, у Ицхокина (
Реставрируя смысл: Чего не досказал Заратустра. М.: Огни, 2004), много чего еще про Восток-Запад (и Россию, которая между), пользуюсь случаем пропиарить.