Category: литература

Только Россия...

Читаю понемногу дневники Л.В.Шапориной (сначала отрывки у sergey_v_fomin, теперь купил двухтомник). Вещь уникальная  по охвату - от начала века (немножко совсем, но важно для знакомства с автором, девушкой из интеллигентной дворянской семьи Яковлевых, "институтки"), и дальше с 20-х по 60-е, - и тому, как искренно и откровенно (без самоцензуры) она рассказывает о происходящем. Непосредственный, вовлеченный свидетель она жизни художников (сама рисовальщик и создатель кукольного театра), музыкантов (муж - Юрий Шапорин) и писателей (широкий круг окрест Алексея Толстого).
Дочитал до 1938 года. Об ужасах террора - тотальном страхе, доносительстве и предательствах и т.д. - можно посмотреть в отрывках, публикуемых у Фомина, "Право на бесчестье". Как и о том, как выживало сострадание и благородство. Удивительное, странное впечатление производит этот мирок интеллигенции, в котором сохраняется родственно-бытовое общение и как бы континуальность связей между жертвами, уже попавшими или готовящимися попасть в мясорубку террора и теми, кто, как А.Толстой, благоденствует и дружит с палачами (Ягода особенно выделяется обилием интеллигентных друзей).
И еще из впечатляющего: деформации сознания, пытающегося как-то вместить, осмыслить надвинувшийся ужас. Сама Шапорина, благодаря сохраненной, почти детской чистоте и здравом смысле, обаянию зла не поддалась. Но вот характерная наивность - когда посадили Ягоду, она недоумевает: почему же теперь не выпустить тех, кого туда запрятал этот мерзавец?
Там много такого, над чем подумать.
Но сейчас я вот про что. Узнав о Мюнхенском соглашении , Л.В. пишет в дневнике: "Гитлер взял Чехословакию, послал ультиматум Румынии. Впечатление, что он режет плавленный сыр. Протестовать могла бы только Россия" (выделил я). Несмотря ни на что она хранит память об особости, особом предназначении России... Вот эта память, как и само собой разумеющееся сознание того, что страна, в которой ей тяжело и страшно жить, это та же страна...

Ницше о несубъективности поэзии

Предыдущий пост со ссылкой на лекцию Максима Калинина о сирийских мистиках вызвал обвинение - в адрес лектора и публикатора - в психологизме, в неразличении духовного и психического. Это - недоразумение, связанное с неустоявшейся терминологией. "Сознание", о котором говорит Калинин, применяя (как, скажем, и Е.Л.Шифферс) этот термин для описания духовного опыта св. отцов, вовсе не "субъективно" и именно потому может быть отождествлено с "обителью", в которую может войти сам Бог - если она приготовлена к этому.
Неожиданно мне на помощь в объяснении этого пришел Ф.Ницше, чье "Рождение трагедии" с наслаждением сейчас читаю. В главах, посвященных Гомеру и Архилоху как поэтам соответственно аполлонического и дионисийского склада, Ницше вот что пишет о лирическом поэте и его будто бы "субъективности":

Collapse )

Она и музыка, и слово

По небу полуночи ангел летел...

И тихую песню он пел,
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов,
О Боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.

Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался - без слов, но живой.

И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна,
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.

Тарханами, должно быть, навеяно.
Впрочем, все время хочется понять, что такое художественное, музыкальное, поэтическое мышление, и мышление ли оно.

о евангельской поэзии

Прочитал я, что Л.Н.Толстой написал о воскрешении Лазаря - не только что не убедило, а показалось пошлостью и скудоумием. И дело тут не в "верить - не верить", а в том, что он просто не понимает, о чем речь, не затронут великой мыслью о Богочеловечестве Христа, о том, что это вполне Бог, и вполне человек. И что глупо спрашивать, почему Иисус исцелил друга Лазаря, а не каких-нибудь Ивана или Петра, потому что если исцелить "четверодневного Лазаря" мог только Бог, то такая избирательная жалость к другу и его родным - это человеческое.
И на протяжении этого и других евангелий мы следим за мерцающим единством божественных и человеческих проявлений - вплоть до смертной тоски на Кресте.
Почему не смог увидеть этого гениальный Толстой? А потому, подумал я, что Толстой был напрочь лишен поэтического чувства (помните единственный написанный им за всю жизнь стишок: "Гладко было на бумаге..."). Точнее, оно было у Толстого времен "Детства", "Казаков, но истреблялось им в себе нещадно. И успешно.
А евангельское повествование - это, прежде всего, поэзия, что нисколько не уменьшает реальность повествуемого. Не "всего лишь" поэзия, а подлинная поэзия, которая онтологична, сообщает о той реальности, о которой невозможно рассказать иначе, как поэтически.
И в этом, как теперь понимаю, ответ на давно волновавший меня вопрос о "проторелигиозности" - она вот в этой способности воспринимать неплоскую, поэтическую сторону бытия.
Так что и практический вывод для учителей, желающих развивать в детях (прото)религиозность: побольше хороших стихов, возможно раньше и непременно наизусть!

мои деревенские будни

Завтрак, обед и ужин на открытой веранде.
Прогулка до реки, обычно во время заката и ради него.
Днем - чтение архива ММК, с конкретной целью: проследить развитие представления о деятельностном подходе. Детектив!
Вечером - слушание и расшифровка для книги семинаров Т. десятилетней давности.
И совсем перед сном - чтение вслух. Чередуем "Исповедь" Августина и "Евгения Онегина". В обоих случаях близки к завершению.

Вчера не удержался от слез, когда читали последнее объяснение Татьяны с Онегиным.

А Августин поражает необыкновенной формой: мышление-молитва. Предъявляя Богу свои вопросы и недоумения, он сразу же и просит помощи в их разрешении. И так на каждом шаге.
А к его рассуждениям о времени хочу потом отдельно вернуться - они завораживают и приводят в смятение, надо разбираться. Почему Хайдеггер не ссылается на Августина, они, по видимости, очень близки?

(no subject)

Бл. Августин, сокрушаясь в первых книгах "Исповеди", о грехах своей юности довольно своеобразно, с точки зрения привычных для нас оценок, выстраивает иерархию. Не слишком задерживаясь на блудном грехе, где ему, как можно понять, было в чем каяться и немало, он посвящает целую большую главу проступку, которы
й сейчас, мне кажется, большинством христиан, включая и иереев, вообще бы не был отмечен. Он и еще несколько отроков залезли в чужой сад и обтрясли грушу - из чистого озорства, не от голода.
Августин сам же и объясняет, почему именно этот грех особенно тяготит его душу: тем именно, что (в отличие от того же блуда) не удовлетворял никакой потребности. Два мотива он выделяет - желание выглядеть крутым и тягу к самому преступлению...
У меня к этому шкалированию грехов возникли две параллели.
Одна - услышанное от друга-старообрядца. У них принято делить грехи на естественные и противоестественные. Первые - это нарушения меры в том, что, если в меру, вовсе и не грех, а то и добродетель. К ним, скажем, относятся обжорство, пьянство и тот же блуд. А вот курение - грех противоественный и - нет ему оправдания!
А в торая пришла на ум, когда мой собеседник-оппонент подивился тому, что я, случается, нахожу не оправдание, но смягчающие обстоятельства случаям жестокости и насилия (на войне, скажем), а нетерпимо отношусь к словесному кощунственному глумлению. Как же так? Тут всего лишь слова, бла-бла, а там - больно же! Это так. Но по неопровержимой логике Августина в одном случае есть хоть какая-то причина, а в другом - зло ради зла.

Чехов о Достоевском и о Боге

Так случилось, что прервали чтение "Бесов" для того, чтобы прочитать чеховский "Вишневый сад". Контраст был настолько сильный, что мне захотелось посмотреть, а как Чехов относился к Достоевскому. К счастью, это оказалось легко - есть огромная переписка с именным к ней указателем. Нашел всего три содержательных упоминания.
Одно - довольно раннее, в письме Суворину марта 1889 г. (Чехову 29 лет): купив в м-не Суворина Д-го (не сказано, что, наверно, собрание сочинений), Ч. пишет: "Читаю. Хорошо, но очень уж длинно и нескромно. Много претензий".
Второе в ноябре того же года, тоже в письме Суворину, Ч. пишет, что из "Наташи" (не читал) "получилось нечто во вкусе Достоевского".

И, наконец, за два года до смерти, письмо С.П.Дягилеву, которое приведу целиком:

30 декабря 1902.
Многоуважаемый Сергей Павлович.
«Мир искусства» со статьей о «Чайке» я получил, статью прочел — большое Вам спасибо. Когда я кончил эту статью, то мне опять захотелось написать пьесу, что, вероятно, я и сделаю после января.
Вы пишете, что мы говорили о серьезном религиозном движении в России. Мы говорили про движение не в России, а в интеллигенции. Про Россию я ничего не скажу, интеллигенция же пока только играет в религию и главным образом от нечего делать. Про образованную часть нашего общества можно сказать, что она ушла от религии и уходит от нее все дальше и дальше, что бы там ни говорили и какие бы философско-религиозные общества ни собирались. Хорошо это или дурно, решить не берусь, скажу только, что религиозное движение, о котором Вы пишете, — само по себе, а вся современная культура — сама по себе, и ставить вторую в причинную зависимость от первой нельзя. Теперешняя культура — это начало работы во имя великого будущего, работы, которая будет продолжаться, быть может, еще десятки тысяч лет для того, чтобы хотя в далеком будущем человечество познало истину настоящего Бога — т. е. не угадывало бы, не искало бы в Достоевском, а познало ясно, как познало, что дважды два есть четыре. Теперешняя культура — это начало работы, а религиозное движение, о котором мы говорили, есть пережиток, уже почти конец того, что отжило или отживает. Впрочем, история длинная, всего не напишешь в письме.
Когда увидите г. Философова, то, пожалуйста, передайте ему мою глубокую благодарность. Поздравляю Вас с новым годом, желаю всего хорошего.
Преданный А. Чехов

чтобы хотя в далеком будущем человечество познало истину настоящего Бога...
Не готов комментировать.

Безбожие как альтернатива

Не знаю, единственный ли, но возможный и, по-моему, не бесплодный взгляд на историю - это видеть в ней череду экспериментов, апробацию идей. Попробовали это - сначала вроде бы ничего, потом тупик и безобразие. Попробовали другое - наоборот, жутковато, но что-то просвечивает перспективное... По-разному.
Вот с этой точки зрения я предлагаю смотреть и на историю России советского периода. Да, конечно, эксперименты на людях обходятся дорого, и за некоторые кому-то придется отвечать. Но я сейчас не об этом, а о полученных данных.

Запомнил с детства рассказ отца о лорде Фаунтлерое, герое известной вроде бы, не читанной мною книжки. Этот лорд, так я запомнил, быв воспитан безбожно, сам, однако, пришел к поклонению высшей силе - солнцу что ли начал молиться по утрам...
Мораль легко прочитывается: человеческой натуре свойственна некая "естественная религиозность", которая, хоть ты бетонируй все каналы ее выхода, все равно пробьется.
Так вот нет этого! Советский эксперимент показал, что вполне можно вырастить людей, которые, вопреки Достоевскому, вполне могут сознавать себя капитанами без всякого Бога.

Что, собственно, произошло (условия эксперимента)? Прекратилось давление - административное, семейное, окружения. Считать себя верующим, православным стало ни зачем не нужным. Привычка отпала (Лев Толстой где-то рассказывает как человек вдруг, проснулся и, по привычке встав на молитву, услышал от спутника: "А ты все держишься этого?" - и расхотелось ему молиться, смысл отошел).
Ну да, были еще гонения, но почему-то мне кажется, что не они стали причиной отхода от Бога, а - ненадобность. Сейчас-то уж точно.

Что это было? Временная победа сил тьмы, отравление пары поколений "дурманом безбожия" - или очищение от того, что и было фальшивым? Чтобы начать начать сначала - в свободе и правде?