Category: лингвистика

Category was added automatically. Read all entries about "лингвистика".

Превратим Россию в страну музыкантов

Жена моя, Татьяна учила всю жизнь детей музыке и даже создала свою программу музыкального воспитания, назвав ее революционно: "Каждый ребенок - музыкант". Я сначала спорил, говоря, что, мол, точно не каждый - я, например, ну никак. Но она разбила мои возражения доводом, что мне просто в детстве не показали, что я могу.
Я помню, как рождалась программа у сестры моей в деревне - из наблюдений и вслушивания в звуки живой и неживой природы, потом из чтения всего, что в этом направлении надумали прежние. Потом были годы опытов и успехов с детьми. И в последние годы поездки по России, на Украину, в Прибалтику, Молдову - для обучения учителей. Кое-где я был с нею и видел, с каким восторгом ее встречали - охренеть!
Уже ясно, что идеал - это воспитать по этой программе всех детей России (с миром пока подождем). А для этого нужны учителя и учиттеля учителей - нужна система постоянной подготовки всех, кто может приобщать детей музыке так, как это делается по этой программе, т.е. так, чтобы они потом всю жизнь жили потом с музыкой и музыкально.
И вот для решения этой государственной задачи мы подаем заявку на грант президентского Фонда культурных инициатив. Если нам дадут денег, то будет проведен полуторагодовой онлайн-курс подготовки для работы по программе - бесплатный, для всех желающих. А тем, кто будет не просто слушать, а учиться всерьез, чтобы потом по этой программе работать, будет выполнять задания и сдаст в конце экзамены, мы выдадим сертификаты, дающие право работать по программе.
Остается только получить этот грант, а для этого нужно доказать грантодателям, что на такой курс есть спрос.
И мы решили уже сейчас объявить регистрацию желающих пройти обучение. До подачи заявки осталось полмесяца. Число зарегистрировавшихся за это время - убойный аргумент в пользу нужности этой затеи.
Регистрируйтесь вот здесь: https://homomusicus.ru/programma.

следует или вытекает

По учебнику логики Горбатова разобрался, в чем разница между импликацией и логическим следованием в формальной логике. Логическое следование - это когда при истинности посылки всегда истинно заключение. А импликация не требует истинности посылки: В истинно независимо от истинности А, т.е., в частности, из ложной посылки вытекает истинностть чего угодно (термин "следует" в определении импликации заменен на "вытекает", хотя в обыденном языке это синонимы). Признаюсь, что хотя я и усвоил это различие, мне оно, это формальное понятие импликации отвратительно ...
Забавно, что на сайте некоего Институту Фундаментальныз Наук дано такое определение:
Т.е. и они тоже :)

Логическое следование (импликация):

Высказывание, составленное из двух высказываний при помощи связки «если ..., то ...», называется логическим следованием, импликацией (импликация от латинского implico - тесно связываю).

Точнее не скажешь

Простое и сложное, легкое и трудное

Разбираясь с извивами мысли в одном тексте о понятии системы, наткнулся на такое:
"При анализе существующего и разработке нового понятия системы, мы будем исходить из того, что это понятие характеризует особый способ мышления, предназначенный для преодоления затруднений, связанных с решением задач, в которых объект мышления предстает как сложный предмет. ... Сложность - это лишенность простоты. А простота это то, с чем иметь дело понятно и легко. Уже сама характеристика чего-то как “сложного” указывает на общий подход к преодолению затруднений, связанных с этой сложностью: русское слово «сложность», как и английское «complex», означают «сложенность». Если у нас есть сложная задача, мы обычно сводим ее к набору простых, разбиваем на более простые подзадачи, решаем сначала подзадачи, а затем из этих решений выводим решение исходной сложной задачи".
И задумался: а почему, собственно, считать сложное, в смысле сложенности из частей, трудным - для познания, для восприятия, а простое - легким? Почему язык так распорядился? Автор текста ссылается на ситуацию решения задач, и, действительно, для некоторого типа арифметических и алгебраических задач задач это работает: можно сложный пример разбить на простые, легко решаемые. Но, очевидно, не для всех, даже в математике - скажем, геометрические задачи явно решаются иначе. Если же иметь в виду всё многообразие задач, проблем, загадок, которые могут вставать перед человеком, то приравнивание простоты к легкости, удобопонятности не имеет ни малейшего основания.
Однако вроде бы во всех европейских языках это соединение значений в одном слове таки присутствует...
Попробовал поэтимологизировать. Интереснее этимология слова "простой", "сложный", действительно, вторичное словцо - от "слагать", хотя и тут есть некоторые тонкости.


Collapse )

кто решает, как мне быть 3

Прошедшие два обсуждения выявили путаницу в понятиях – нужны дополнительные различения.
Напоминаю, что обсуждается вопрос о воле – как она связана с природой и лицом (ипостасью).
Для прп. Максима Исповедника и для А.Чекановского, через которого (в том числе) я в свое время стал этот вопрос обсуждать, он встает в христологическом контексте спора между еретическим монофелитством (у Христа одна воля) и православным дифелитством (две воли в соответствии с двумя природами) и, соответственно, моно- и диэнергетизмом (одно или два действования). Отсюда, по-православному, воля и действия индивида определяются не лицом, а природой, а это уже и применительно к просто человеку значимо: индивид желает и действует в соответствии с человеческой природой.
Здесь, на самом деле, утверждаются две вещи. Во-первых, человеку по его природе свойственно иметь волю, желать – как живому и одушевленному, в отличие от камня и дерева. Во-вторых, ему свойственно желать по-человечески – в отличие от Бога или зверя. (В частности, желать разумно, принимать решение).
Аминь. Против этого у меня нет возражений.

А вот теперь вопрос: только ли общечеловеческой природой определяются желания и действия индивида? Нет.Collapse )

Точное наблюдение филолога

UPDATE: см. рефлексию.

Пишет edgar_leitan
Когда-то, во времена моей юности, "неприкасаемыми" называли тех, к которым нельзя или не следует прикасаться, в прямом или в переносном смысле. Обычно так переводили английский термин untouchable, относимый к тем, кто не входил в реестр кастовой системы индуизма, общение с которыми ритуально загрязняет, оскверняет (современный русско-лагерный язык: "зашкваривает") "ритуально чистых". Теперь "неприкасаемыми" всё больше называют тех, кого человек с хорошим чувством русского языка раньше называл "неприкосновенными". Это всякие там следователи, прокуроры, полицейские, гебешники, члены Госдумы и др. чиновники и т. п.

Ещё недавно "беженцами" называли тех, кто бежал от ужасов войны в своих странах в страны соседние, или от политических преследований. Теперь "беженцами" всё больше называют тех, кто огромными караванами нелегально прибыл в те страны, где самое лучшее соцобеспечение (самая большая "халява"), минуя дюжину стран, безопасных для проживания. И это не они бегут, а ОТ НИХ БЕГУТ, поскольку они сеют ужас, грабежи, насилие и нередко смерть. Такова новая этимология слова "беженцы". Такова тут нирукти в традиционном индийском стиле: शरणागत​ इति कस्मात् । तेभ्यः शरणम् आगतो यः स तथोक्तः ॥ Либо, в качестве варианта, так: "беженец" в смысле अभिधावित​: ।, "прибежавший сюда", чтобы улучшить свои социальные условия, поживиться плодами чужого труда.

То, что глубже, пометим латынью

В немецком языке для многих понятий существует по два слова, с немецким корнем и с латинским: Gegenstand и Objekt, например. Философы любят использовать эту парность для передачи тонких смысловых различий, не ухватываемых да и не нужных в обычной речи. Ясное дело, что Хайдеггер с его любовью к "мудрости языка", к этимологии и игре словами не упускает эту возможность. Более того, он придал ей некоторую систематичность: слова латинского корня у него обозначают тот аспект феномена, который выполняет роль условия для понимания бытийной основы феномена. Первый раз в этих лекциях он прибегнул к этому, введя термин "темпоральность" для временности, поскольку она служит условием понимания бытия. В этом кусочке он делает это снова.

Collapse )

Хайдеггер о "горизонте производящего отношения"

Выделяю это звено в движении мысли Х. не только в силу его важности, но и потому, что здесь хорошо видно существенное ее сродство с мыслью Г.П.Щедровицкого.
Х. возвращается к уже сделанной ранее констатации, что actualitas, действительность, т.е. existentia, заключает в себе смысл "содеянности", "произведенности". И далее он намерен выяснить, как этот "горизонт производящего отношения" поможет истолковать источный смысл не только existentia, но и essentia.
Из сделанности следует необходимость мыслить делателя. Здесь Х. двояко размежевывается. Во-первых, его мыслительно не устраивает толкование "сделанности" как сотворенности Богом; оно - онтическое, одно Сущее творит другое сущее, это не объясняет бытийности. Во-вторых, его не устраивает Кантово (и свойственное всей нововременной философии) понимание субъекта как воспринимающего. Его субъект - деятельный и производящий Dasein. Онтологически первым следует считать понимание действительности как результата деятельности.
Вот в этом втором размежевании явно просматривается, что-то вроде деятельностного подхода ("горизонт" = "подход") и искусственно-технического отношения.
Выскажу еще такое наблюдение: чтобы мыслить что-то искусственным, сотворенным (в том числе и в религиозном смысле тварности), мы неминуемо мысленно ставим себя на место с(С)оздателя, иначе не получается; субъективация неустранима.
Наконец, о методах работы Х. и ГП с понятиями. Общим является интенция на преодоление расхожих смыслов, очищение от них мысли. Но есть и важные различия.
В МД-методологии понятие - это всегда конструкт, оно строится. Естественные, сохраненные языком смыслы, конечно, учитываются и используются, но они не принципиальны.
У Х. иначе. "Попытаемся выяснить исток понятий...". "Мы спрашиваем: что предчувствуют понимание и истолкование сущего, когда образуют понятия essentia и existentia. Как сущее должно быть истолковано в отношении своего бытия, чтобы полдобное понятие могло сформироваться?". У позднего Х. это принимает характер этимологической одержимости.


сплю

Гартман о ценности счастья

«Самая популярная из ценностей благ, «счастье»… часто представлялось как ценность ценностей … Счастью присущ двойной смысл: объективно оно заключается в благоприятном стечении обстоятельств, судьбе (eutychia), субъективно же — в ощущении этого благоприятного стечения, в утверждающей, ценностно чувствующей причастности к нему (eudaimonia). Счастье в первом смысле есть в чистом виде ценность вещи и ситуации; оно включает в себя приятное, желанное, удачу, успех, «счастливый случай». Счастье во втором смысле гораздо ближе к ценностям акта; оно — ценность внутреннего блага, но реализованная чисто случайно, без целенаправленной инициативы, или хотя бы интенции, и потому не имеющая качества нравственной ценности. Оно охватывает удовольствие, удовлетворенность, радость, блаженство,— а между ними неисчислимо богатые оттенки этих чувств. Более высокие ступени этой шкалы приближаются к нравственным ценностям акта, что и послужило причиной ошибочного эвдемонистского утверждения, что смысл жизни в стремлении к счастью. При этом внешнее и внутреннее счастье существуют относительно независимо друг от друга. Чувство счастья есть функция не благ счастья, но собственно способности к счастью. По этой причине в античном эвдемонизме самоощущение счастливого человека рассматривается независимо от внешних обстоятельств».

Здесь любопытен опыт счастья, отложившийся в разных языках. Приведенные греческие слова предельно прозрачны: eu – приставка, квалифицирующая то, к чему приставлена как благое, tyche – случай, daimon – дух и, переносно, настроение. Во всех остальных европейских языках, которые удалось проверить, счастье исходно значит случай, судьбу, как хорошую, так и плохую. Латинское fortuna – от fors, случай. Русское «с-частье» – от «у-части», «доли», «судьбы» (если копнуть глубже, то как «(у-)часть», так и «доля» имеют очень практический смысл: сколько досталось при дележе. Немецкое Glück – то же «участь», выпавшее на долю; по одной версии – от индоевропеского leug-гнуть, связывать и первоначально «надел земли по жребию». Английское happiness – от happy, случаться; но за этим словом закрепился смысл «эвдаймонии», тогда как объективное счастье, скорее, luck (родств. нем. Glück) или fortune. С ивритом, санскритом и китайским не справился.

«О весьма своеобразной диалектике стремления к счастью (как внешнему благу), которое мешает самому себе достичь своей цели (счастья как внутреннего блага), речь уже шла выше. Ценности счастья, однако, эта двусмысленность не вредит; она касается только ценности стремления к счастью. Ценность самого счастья так же независима от возможности стремления, как и нравственные ценности, хотя причины того, почему возможность стремления имеет предел, разные. В этой связи ценность счастья, очевидно, к нравственным ценностям ближе, чем другие ценности благ.
С другой стороны, близость ценности счастья к основным ценностям, присущим субъекту, прояснится, если учесть, что и счастье несет в себе сложности. То, что привыкший к счастью нравственно мельчает, тоже является тривиальной истиной. Близость и осязаемость данного изобилия благ вытесняют более высокие ценности из поля зрения ценностного взгляда».

А не связано ли такое понимание с атеизмом Гартмана, в рамках которого счастье – случай, за который некого благодарить?

«И счастье человек может вынести лишь в ограниченной мере, морально не опускаясь; и в счастье скрывается также и неценность. Ни в какой ценности, пожалуй, пограничное положение между
ценностью и неценностью так не парадоксально, как в счастье. Ведь самая общечеловеческая из всех ценностных идей ориентирована как раз на «полное счастье». Но далеко не все могут признать такой идеал. Ведь идеал все же не совершенен; в нем не учитывается природа человека, который не может перенести счастье в чрезмерных количествах без ущерба для себя. Человек не имеет моральных качеств для обладания счастьем в полной мере — точно так же, как и в
случае других ценностей.
Очевидно, что ценность счастья противоположна ценности страдания (несмотря на противоположность страдания и активности), то есть ценности, которая, со своей стороны, также содержит в себе неценностный элемент. Именно то, чего недостает счастью, дает страдание: углубление и закалка человека, совершенствование его ценностного восприятия.
Конечно, не всякое счастье поверхностно. Но глубокое счастье не исключает ни в коем случае страдания и, видимо, никогда не существует без оттенка страдания. Такое ощущение счастья является пограничным.
Совершенно ошибочны все теории, в которых, исходя из ограниченного понимания счастья, вообще отказано счастью в ценности. В философской борьбе против эвдемонизма появился «ригоризм» как следствие непонимания ценности счастья. Это — искажение ценностного чувства, причем и нравственного. Ценностью счастья фундированы центральные нравственные ценности. Чтобы это понять, достаточно вспомнить, что сделать человека счастливым — нравственно ценно, а разрушить чье-то счастье — неценно. Здесь каждый легко чувствует высокую нравственную ценность и неценность. Конечно, ценности актов такого рода иная, нежели ценность самого счастья; но все же они основаны на ней. И если расценивать как счастье реализацию любой ценности, например исполнение долга, как призывают к этому некоторые фанатики, то будет бессмысленно усматривать нравственную ценность в том, чтобы сделать отдельного человека счастливым».
аква 1

между универсальным и относительным

Всегда радуют продуктивные тонкие различения.
Гартман, оспаривая ценностный релятивизм, сначала показывает априорность ценностей: о ценности чего-то мы узнаем не из свойств этого чего-то, а потому что заранее имеем ценность, которая служит критерием оценки. Свойства вещи не источник ее ценности, а основание признать ее соответствие априорной ценности.
Но априорным может быть и предубеждение. Да, сплошь и рядом. Это всего лишь свидетельствует о возможности ошибки в оценивании.
Дальше - вопрос о субъективности. Ведь оценивание производится в сознании субъекта, так не он ли источник ценности? Нет.
Вот тут Гартман вводит замечательное различение между относительностью, релятивностью (Relativität) и реляционностью (Relationalität, к сожалению, слова русского ни переводчик, ни я подобрать не смогли). Относительность есть антоним абсолютности - произвольность, необязательность, субъективность, аксиома релятивизма. Реляционность - это соотнесенность с личностью, вещью (благом) или ситуацией в силу их сущности, онтологических характеристик. Ее противоположность - субстратность. Но само это "объединяющее отношение чисто объективно и для всякого восприятия абсолютно".
Но ведь это открывает возможность мыслить разные идеалы (констелляции ценностей) для разных людей, семей, народов... Типа что русскому, здорово, то немцу...
И - шевелится в мозгу - как-то сопрягаемо с темой "персональных логосов".