Category: здоровье

что отделяет от безумия

Все продолжаем читать Чехова, и это, видимо, надолго. "Палата № 6".
По-моему, в ней и Кафка, и Оруэлл уже есть, их тема беспомощности перед институциональным насилием. Не менее страшно.
Но меня больше затронуло не то, как совершенно здорового Андрея Ефимовича в психушку запихивают, а другая тема: как сходит с ума Иван Дмитриевич. Вместе с ним проходишь этот путь, без какой-либо разделяющей нас стенки (полупрозрачной, сквозь которую я бы наблюдал его сползание в безумие) и без препятствий на этом пути.
Впрочем, не так. И стенка, и препятствие есть, конечно - раз пока на свободе. Но какие-то они неуважительные...
сплю

Гартман о ценности счастья

«Самая популярная из ценностей благ, «счастье»… часто представлялось как ценность ценностей … Счастью присущ двойной смысл: объективно оно заключается в благоприятном стечении обстоятельств, судьбе (eutychia), субъективно же — в ощущении этого благоприятного стечения, в утверждающей, ценностно чувствующей причастности к нему (eudaimonia). Счастье в первом смысле есть в чистом виде ценность вещи и ситуации; оно включает в себя приятное, желанное, удачу, успех, «счастливый случай». Счастье во втором смысле гораздо ближе к ценностям акта; оно — ценность внутреннего блага, но реализованная чисто случайно, без целенаправленной инициативы, или хотя бы интенции, и потому не имеющая качества нравственной ценности. Оно охватывает удовольствие, удовлетворенность, радость, блаженство,— а между ними неисчислимо богатые оттенки этих чувств. Более высокие ступени этой шкалы приближаются к нравственным ценностям акта, что и послужило причиной ошибочного эвдемонистского утверждения, что смысл жизни в стремлении к счастью. При этом внешнее и внутреннее счастье существуют относительно независимо друг от друга. Чувство счастья есть функция не благ счастья, но собственно способности к счастью. По этой причине в античном эвдемонизме самоощущение счастливого человека рассматривается независимо от внешних обстоятельств».

Здесь любопытен опыт счастья, отложившийся в разных языках. Приведенные греческие слова предельно прозрачны: eu – приставка, квалифицирующая то, к чему приставлена как благое, tyche – случай, daimon – дух и, переносно, настроение. Во всех остальных европейских языках, которые удалось проверить, счастье исходно значит случай, судьбу, как хорошую, так и плохую. Латинское fortuna – от fors, случай. Русское «с-частье» – от «у-части», «доли», «судьбы» (если копнуть глубже, то как «(у-)часть», так и «доля» имеют очень практический смысл: сколько досталось при дележе. Немецкое Glück – то же «участь», выпавшее на долю; по одной версии – от индоевропеского leug-гнуть, связывать и первоначально «надел земли по жребию». Английское happiness – от happy, случаться; но за этим словом закрепился смысл «эвдаймонии», тогда как объективное счастье, скорее, luck (родств. нем. Glück) или fortune. С ивритом, санскритом и китайским не справился.

«О весьма своеобразной диалектике стремления к счастью (как внешнему благу), которое мешает самому себе достичь своей цели (счастья как внутреннего блага), речь уже шла выше. Ценности счастья, однако, эта двусмысленность не вредит; она касается только ценности стремления к счастью. Ценность самого счастья так же независима от возможности стремления, как и нравственные ценности, хотя причины того, почему возможность стремления имеет предел, разные. В этой связи ценность счастья, очевидно, к нравственным ценностям ближе, чем другие ценности благ.
С другой стороны, близость ценности счастья к основным ценностям, присущим субъекту, прояснится, если учесть, что и счастье несет в себе сложности. То, что привыкший к счастью нравственно мельчает, тоже является тривиальной истиной. Близость и осязаемость данного изобилия благ вытесняют более высокие ценности из поля зрения ценностного взгляда».

А не связано ли такое понимание с атеизмом Гартмана, в рамках которого счастье – случай, за который некого благодарить?

«И счастье человек может вынести лишь в ограниченной мере, морально не опускаясь; и в счастье скрывается также и неценность. Ни в какой ценности, пожалуй, пограничное положение между
ценностью и неценностью так не парадоксально, как в счастье. Ведь самая общечеловеческая из всех ценностных идей ориентирована как раз на «полное счастье». Но далеко не все могут признать такой идеал. Ведь идеал все же не совершенен; в нем не учитывается природа человека, который не может перенести счастье в чрезмерных количествах без ущерба для себя. Человек не имеет моральных качеств для обладания счастьем в полной мере — точно так же, как и в
случае других ценностей.
Очевидно, что ценность счастья противоположна ценности страдания (несмотря на противоположность страдания и активности), то есть ценности, которая, со своей стороны, также содержит в себе неценностный элемент. Именно то, чего недостает счастью, дает страдание: углубление и закалка человека, совершенствование его ценностного восприятия.
Конечно, не всякое счастье поверхностно. Но глубокое счастье не исключает ни в коем случае страдания и, видимо, никогда не существует без оттенка страдания. Такое ощущение счастья является пограничным.
Совершенно ошибочны все теории, в которых, исходя из ограниченного понимания счастья, вообще отказано счастью в ценности. В философской борьбе против эвдемонизма появился «ригоризм» как следствие непонимания ценности счастья. Это — искажение ценностного чувства, причем и нравственного. Ценностью счастья фундированы центральные нравственные ценности. Чтобы это понять, достаточно вспомнить, что сделать человека счастливым — нравственно ценно, а разрушить чье-то счастье — неценно. Здесь каждый легко чувствует высокую нравственную ценность и неценность. Конечно, ценности актов такого рода иная, нежели ценность самого счастья; но все же они основаны на ней. И если расценивать как счастье реализацию любой ценности, например исполнение долга, как призывают к этому некоторые фанатики, то будет бессмысленно усматривать нравственную ценность в том, чтобы сделать отдельного человека счастливым».
сплю

Гартман о ценности жизни

После нескольких, скучноватых в своей абстрактности параграфов Гартман переходит к живому: ценности жизни, заметим – нравственной ценности самой жизни:
«Имеется в виду не ценность формы и бытия всего живого, существующая и вне всякой связи с этосом, но гораздо более узкая ценность жизни как онтологический базис субъекта — тем самым косвенно и нравственного существа и носителя ценностей, личности. Мы знаем личностное существо исключительно как помещенное на витальную основу — обыкновенно на организм как физический носитель».
Вопрос на полях: в каком смысле «обыкновенно»? Т.е. он допускает возможность другой «витальной основы»?
«И всякое высшее развитие духовной нравственной потенции обусловлено развитием жизненной основы, первое не только всецело связано со вторым, но и прогрессирует с усилением второго».
Вот это любопытно утверждение: по Г., чем развитей (прочней? здоровей?) жизненная основа, тем – с необходимостью – выше «духовная нравственная потенция». «В здоровом теле – здоровый дух.
«В этом понимании витальность, жизненная сила и жизненная высота человека самоценны. Это ценность той стороны его сущности, которой он коренится в сфере природного и сам является природным существом. Приземленность природного существа в нем сама по себе уже ценна; она есть его тайна Антея, его поддержка в бытии, без которой он со всей своей духовностью парил бы в воздухе, питательная среда для пополнения сил. Здесь он чувствует земное тяготение, которое тянет его вниз и при любой попытке подъема должно преодолеваться; но здесь и корни, от которых духовная жизнь питается вплоть до высших своих проявлений и в случае увядания которых замирает».
Интересно сравнить это с наблюдением священника из русских интеллигентов Александра Ельчанинова в его «Дневниках» о том, что в болезни обостряется острота духовного восприятия…
«В качестве не-ценности этой ценности противостоит смерть. Она означает не только уничтожение витальной жизни, но вместе с ней и духовной, личностной. Своеобразие тяжести этой неценности проясняется с точки зрения морального преступления против жизни — убийства. Но и всякий ущерб или ослабление, причиненные жизни, несет на себе печать элементарно контрценного, например витального падения, распада, вырождения. Серьезную опасность для жизни представляет всякая враждебно настроенная по отношению к витальному началу духовность, всякая чрезмерная культурность и жизненная слабость, атрофия надежных первичных инстинктов — и как следствие — симптоматический, разлагающий жизненный пессимизм непригодности к жизни и болезненности».
Ну, видно, что он пишет после Ницше, «переоценившего ценности».
Collapse )Ага. Т.е. все-таки гарантированное следование нравственного здоровья из психофизического он отрицает. Второе необходимо, но недостаточно.
Collapse )
Примитивное представление о христианстве, но основания для него в эмпирической истории, очевидно, есть.
Collapse )