gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Categories:

Никому не давай никаких обещаний, никаких обетов...

А это беседа с Лилией Евгеньевной Мочулко:

Когда я увидела Евгения Львовича в первый раз, это был 1983 год, советский еще период. Мне было 27 лет. Тогда впервые мне выпало встретить книги Кастанеды в перепечатке и Кришнамурти; я встретила эти книги в обсерватории, на Кавказе, у одного человека, который там работал. Очень сильное было впечатление, и мною воспринято было как нечто новое… Потом жизнь так стала складываться дивным образом, что в моей жизни стали появляться интереснейшие люди. Это Юрий Николаевич, конечно, а через него, уже, став женой Юрия Николаевича, я попала в дом к Евгению Львовичу. Конечно, меня поразил этот дом – у них была такая интересная кухня, с полками, разными фигурками… У меня дома сейчас точно так же. Ну не так, конечно (смеется), но… это такое комфортное состояние на этой кухне, возникающее… Я даже не знаю… каждая фигурка, она рассматривалась, воспринималась… Конечно, много сделала Лариса Михайловна…
Но первое впечатление… Мне было всего 27 лет, и, конечно, увидеть человека такой красоты… Он был очень красив. Глаза… Ну, просто красивый человек! А я еще совсем молодая, конечно, это воспринималось очень сильно… (Со вздохом). Очень красивый человек… Я разговоров совершенно не помню. Просто помню эту красоту и возникшую сильную реакцию. На какое-то совершенство – и ума мужского, и красоты мужской, и души, и вот… совершенства!
Я не помню, о чем они говорили. Они говорили о театре, он какие-то задавал мне вопросы… Ну как я передам это впечатление?
Потом вдруг Юрий Николаевич приглашает… Это была уже третья встреча. На Камчатке.
– Простите, как третья? А вторая?
Ну, два раза встретились, в гости сходили…
Так вот, приезжает на Камчатку. Помню красную куртку, без шапки, в сабо… Вот. Просто помню его в квартире, помню его сидящего в зале – он репетировать помогал. Не помогал, а просто выражал свои реакции на пьесу «Лес». Просто помню его в том пространстве… Он нашел мне какую-то литературу – Радшнеш – тоже перепечатку, он ее прочитал. Потом мы гуляли…
– А что нибудь сказал по поводу Радшнеша?
Нет, ничего не сказал. Ничего не сказал.
Он мне говорил… Я ему: «Кастанеда…». А он мне говорит: «Ты главное вот сюда на макушку не сажай, а так все будет хорошо».
– Это Кастанеду не сажай?
Да. Никого себе на макушку не сажай. Никому не давай никаких обещаний, никаких обетов. Быть свободным, чтобы канал, идущий из темечка (смущенно смеется) – или некая отсюда, он говорил, «пуповина», – чтобы он всегда был свободным. И все, что ты читаешь, воспринимаешь, это может оказать тебе помощь для очищения канала, а не чтобы он был, наоборот, закрыт каким-нибудь существом.
Такие были разговоры. Потом мы сюда вернулись. Вот это, что… я бы рассказала коротко. Коротко…потому что там целая история каких-то впечатлений – невыразимых, я просто помню. Они во мне эти эмоции, мои чувства, мои реакции…
Я знаю, что я всегда стремилась все, что он давал, прочитать, все прочитать, хотя, может быть, и не понимала. Но вот что я могла бы сказать… Когда та литература была как бы скрыта для людей, ее читали и перепечатывали, передавали друг другу, тогда воспринимался Евгений Львович как человек, который имеет доступ каким-то образом к этой литературе за счет интенсивного интереса, который он испытывал. Потому что в действительности, может быть, много литературы есть, а интереса нет. А он отличался, тем, что он испытывал интерес. К какой-то странной литературе, которая как бы разрушала какие-то установки настоящего момента. А когда уже появилась эта литература и заполнила все магазины, как сейчас мы это видим, тогда он сам говорил: «Ну что я могу вам сказать? Вы можете пойти и прочитать, я могу только указать на ту литературу, которая меня интересует». Тогда уже в театре он читал лекции нам, он называл их «ликбез». Вы можете услышать на кассетах, о чем он с нами говорил. Там есть все время доминирующий рассказ в лекциях. Он всегда говорил так: «Я стоял в очереди к Мавзолею, и я очень хотел в него попасть. И мне все время сзади говорили: “Дядя, вы тут не стояли”. Я говорил: “Как это я не стоял?”». (Смеется). Я очень хотел туда, я искренне туда хотел! Но так складывалось, что вроде бы ему говорили, что он там не стоял. И что пора уже выходить из этой очереди. Можете здесь не стоять. И тут один человек у нас: «Ну, зачем каждый раз рассказывать про эту очередь? Не могу понять – ну что там нового?». Почти каждый раз, еще и еще, он рассказывал об этой очереди…
Вы записываете, и мне трудно говорить…
На что обращалось уже потом мое внимание? Это был, конечно, самый важный рассказ. Потому что сейчас можно купить и прочитать любую книгу – и Гюрджиев, и Успенский, и другие книги… И астрологию, которую у нас преподают.  Конечно, самым главным был этот рассказ. Ведь он смог выжить, буквально выжить душевно – вне работы, вне какого-то обилия людей вокруг себя, вне ситуации, где он привлекал бы к себе внимание, – он смог выжить! И тогда у слушающего раз десять эту историю может возникнуть вопрос: «А как? За счет чего он смог это сделать?». Он часто рассказывал эту историю: «Представьте себе, Екатеринбург вот, царская семья, у них не было туалета, туалета. Вот у меня говорит: «туалет поломался», и я уже это чувствую, а у них… Я опять обращал внимание, как эти девочки  и .. в общем царская семья, как они разговаривают в те дни, когда должны были умирать, и вот как они могли это чувствовать. То есть какая способность! …
И всегда стоит вопрос: как? почему? откуда он брал силы? Выживать самому и еще столько давать сил другим людям. Как выживала царская семья в той ситуации, почему они не превращались в животных, испытывали животный страх и продолжали так бережно относиться друг к другу. Вот, наверное, у человека, который общался с ними, возникает этот вопрос… Он говорил, что умирал дважды, умирал дважды. Чтобы понять, нужен опыт смерти, обязательно опыт смерти, чтобы таким измененным быть, как он. И когда такому существу, как я он говорит: «Я шел по Лондонскому аэропорту, я шел в свечении белого света». Это сейчас, когда он умер, я думаю: «Лучше в сечении белого света». И сейчас, когда я играю спектакль, вначале звучит его голос, и он говорит: «…когда ты будешь умирать …»… (цитата из Тибетской Книги Мертвых).
– А в каком спектакле?
Ну, мы ставили спектакль «Мадонна»..  «…ты увидишь яркий свет, не бойся света, потому что это твоя истинная природа…». Вот, каждый раз, когда звучит этот текст, я вспоминаю его рассказ, как он шел в аэропорту в сиянии яркого света. То есть, ему, как бы сказать, было доступна пауза между двумя мыслями, он в нее верил. То есть, если человек верит в мысль, в помысел, верит в чувства, в свою реакцию, а у него была какая-то странная встреча, опыта, жизненного опыта. Между мыслями, он говорил, есть пауза.
Безмолвие?
– Да. «Обрати на это внимание…». Ну и что, он меня пробуждал, я садилась и, вот я … сейчас появилась мысль, что мне нужно успеть до четырех попасть в этот зал, чтобы (н.р.б.) практики. Вот сейчас, думаю, а зачем собрание в 16.30 назначили, сейчас с вами разговариваю, а жизнь в теле осуществляется… И это стало для меня естественным. Постоянно надо быть в контакте с жизнью моего тела, и это побуждает меня к искренности, к искренности, но не глупой искренности, что это я так и думаю, что я говорю… это совершенно ничего не значит. Он говорил, что эту паузу между двумя мыслями, я прямо сейчас демонстрирую, можно выращивать, как выращивается какой-нибудь коралл и какой-нибудь жемчуг, она может расти и в результате явиться, как это… каналом, связью. … Где она у меня? Оказывается не в мыслях, даже в самых экзальтированных и эмоциональных, которые я так, может быть, уважала в себе, отбирала и лелеяла. Оказывается это где-то в отказе от этих всех моих мыслей, в трезвении особом, … вот там есть проход практики, тонкая такая практика. Он был практикующим человеком …
Он помимо этих лекций вел какие-нибудь практические занятия здесь в театре?                     
– Нет, он говорил, что не имеет права этим заниматься. Он всегда отказывался от этого. Просто я имела возможность позвонить, когда у меня хватало силы попросить его прийти,  и он никогда… он всегда был на моем уровне. Он сразу раскладывал ситуацию, из чего она складывается, из каких мыслей, из каких чувств, и давал помощь какую-то, чтобы растворить на сегодняшний день мои… как бы это культурно выразить?... отождествление моего сегодняшнего дня с помыслами. Он помогал освободиться от всех помыслов, которые вот на сегодняшний день отяжеляют меня. Ну, естественно, помыслы всегда связывались с событиями какими-то.
Он говорил какие-то такие вещи, только мне говорил, например, что ты была моей дочерью… А как для человека приятно, это же столько любви, если он тебя называет дочерью! Или говорил: ты еще будешь жить, я умру раньше, и я обязательно тебя там встречу, ты, главное, когда будешь умирать, настройся, что сразу я и приду, что тут сразу я. Что же, теперь он умер, и я собираюсь умирать, как-то очень серьезно стало с этим, потому что я подумала, что если такие люди своей же смертью… Могло бы быть иначе, я могла бы умереть раньше, всякое бывает, и смерть имеет воздействие… очень много информации… призывы, информации.
Вы видите его во сне?
– Да. Когда его вижу во сне, что-то такое возникает, как-то повышается уровень, целый день находишься в другом  состоянии, вроде ты соприкасаешься с чем то другим, что само к тебе подходит. Ну и я вот, видите, я практически не в состоянии говорить об этом… Действительно вы правильно…
Вы очень много сказали…
–… такая жизнь человека, такой опыт человека, где он носил в себе какую-то связь, связь с тем, что находится за границей человека. За границей… ну, человека ограничивают процессы его тела, мысли его тела, чувства его тела, и вот там, за пределами помыслов, есть жизнь, и такое ощущение было, что он эту жизнь знал, нельзя было выжить в той ситуации, в которой он находился, если ты не имел связи. Потому что, если меня поместить вне работы, вне моих интересов, вне моих понятий, мне всегда становится тяжело. А ему нет. Хочу сказать: он имел какую-то подлинную связь… Он просто имел способность как бы выживаемости за счет какой-то веры… даже не веры уже, а именно реального помещения и контакта с другой реальностью за пределами, обусловленными человеком.
Ну, и то, что осталось, это сильное впечатление … то, что он выращивал в других людях, как он дарил просто маленькие подарки, вызывал желание тоже дарить, стремление быть лучшим. Он посеял это стремление выйти за собственные границы, но это не так просто. Можно стремиться, хотеть, жизнь должна дать силы, даже и страшно просить, это ж надо просить каких-то страшных событий, которые он переживал. Ведь когда даже самое маленькое сейчас переживаешь, сразу вспоминаешь его и думаешь: Боже мой, да как же он-то пережил, а я вот это маленькое, ну прямо со смертельным исходом переживаю, я вроде вот расстанусь с жизнью, ну тогда вот чувствуешь, какая это была величина…
И да, я стремлюсь выйти за пределы самой себя. И такие понятия, как милосердие, терпение, они все становятся как бы смыслом… чтобы это было способом жить…
… В нем была такая стабильность присутствия – вы знаете, что такое присутствие? Он здесь и сейчас. И это просто творчество его души…  Да, я его так воспринимала.
 
Tags: Шифферс
Subscribe

  • Смотрю Беларусь: Раков 2

    Вечером Нина повела нас в "Соловьиную рощу". Точнее, мы подъехали на машине к какому-то детскому лагерю, машину оставили и пошли через…

  • кот серафический, молчащий

    Это - Вам. Flamber. ru Кот, бабочка, свеча Chat séraphique, chat étrange¹ Ch. Baudelaire I Из подозренья, бормотанья, из…

  • любителям кошек

    По пути в деревню повстречалось семейство кошек. Задумчиво-нежный: Мрачный философ: Не хочу Вас видеть, надоели: Их, на самом…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments