gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Category:

Письмо о гуманизме 5: язык

Знаменитое «язык – дом бытия» (die Sprache ist das Haus des Seins) впервые сказано именно в этом «Письме» и многократно на разные лады повторено.

Язык есть дом бытия. В жилище языка обитает человек. Мыслители и поэты – хранители этого жилища. Их стража – осуществление открытости бытия, насколько они дают ей слово в своей речи, тем сохраняя ее в языке.
Но как в humanitas «животного человека» (homo animalis) эк-зистенция и тем самым отношение истины бытия к человеку остаются за занавесом, так и метафизическое телесно-духовное истолкование языка скрывает Язык в его бытийно-историческом существе. Сообразно этому последнему язык есть о-существляемый бытием и пронизанный его складом дом бытия. Предстоит еще поэтому осмыслить существо языка из соответствия бытию, а именно как это соответствие, т. е. как жилище человеческого существа.
Человек не только живое существо, обладающее среди прочих своих способностей также и языком. Язык есть дом бытия, живя в котором человек эк-зистирует, поскольку, оберегая истину бытия, принадлежит ей.
Наш язык называет надежное место пребывания «кровом». Бытие есть кров, который укрывает человека, его экзистирующее существо, в своей истине, делая домом экзистенции язык. Оттого язык есть вместе дом бытия и жилище человеческого существа.

Итак, «язык есть вместе дом бытия и жилище человеческого существа». Бытие пускает человека (мыслителя и поэта) под кров своего дома-языка в качестве стражи (Wacht) своей истины.

Когда истина бытия становится для мысли достойной мысли [denk-würdig geworden ist, т.е. осознается как предмет, отвечающий назначению мысли], то и осмысление существа языка неизбежно приобретает другой статус. Оно уже не может больше быть простой философией языка. Встает простой вопрос: каким способом бытия язык существует как он есть, в качестве языка. Повсюду и стремительно распространяющееся опустошение языка не только подтачивает (zehrt, истощает, изнуряет) эстетическую и нравственную ответственность во всех применениях языка. Оно коренится в разрушении человеческого существа. Простая отточенность (gepflegter Sprachgebrauch, изыканность употребления) языка еще вовсе не свидетельство того, что такое разрушение нам уже не грозит. Сегодня она, пожалуй, говорит скорее о том, что мы еще не видим опасность и не в состоянии ее увидеть, потому что еще не встали к ней лицом. Упадок языка, о котором в последнее время так много и порядком уже запоздало говорят, есть при всем том не причина, а уже следствие того, что язык под господством новоевропейской метафизики субъективности почти неостановимо выпадает из своей стихии. Язык все еще не выдает (verweigert) нам своей сути: того, что он дом истины Бытия. Язык, наоборот, поддается нашей голой воле и активизму (Betreiben) и служит орудием нашего господства над сущим. Последнее предстает нам как действительное (Wirkliche) внутри причинно-следственной цепи (Gewirk, ткань). На сущее как действительное мы реагируем расчетливо-деятельно, но также и научно, и философски, вооруженные объяснениями и обоснованиями. К объяснениям относится и вывод, что нечто не поддается объяснению. Высказав подобное, мы воображаем, что стоим перед тайной. Как если бы уже было раз навсегда решено, что истина бытия в принципе держится на причинах и объяснительных основаниях или, что то же, на невозможности их отыскать.

Человек – говорящее животное?

Прежде всего надо еще наконец спросить, располагается ли человеческое существо – а этим изначально и заранее все решается – в измерении «живог», animalitas. Стоим ли мы вообще на верном пути к существу человека, когда – и до тех пор, пока – мы ограничиваем человека как живое существо среди других таких же существ от растения, животного и Бога? Можно, пожалуй, делать и так, можно таким путем помещать человека внутри сущего как явление среди других явлений. Мы всегда сумеем при этом высказать о человеке что-то верное. Но надо уяснить себе еще и то, что человек тем самым окончательно вытесняется в область animalitas, даже если его не приравнивают к животному, а наделяют каким-нибудь специфическим отличием.
Наверное из всего сущего, какое есть, всего труднее нам осмыслить живое существо, потому что, с одной стороны, оно неким образом наш ближайший родственник, а с другой стороны, оно все-таки отделено целой пропастью от нашего эк-зистирующего существа. Наоборот, бытие божества как будто бы ближе нам, чем отчуждающая странность «живого существа», – ближе в той сущностной дали, которая в качестве дали все-таки роднее нашему экстатическому существу, чем почти непостижимое для мысли, обрывающееся в бездну телесное сродство с животным.

Про «божество» не сейчас, сейчас про животное, зверя (Tier).

Поскольку растение и животное, хотя всегда и очерчены своей окружающей средой, однако никогда не выступают свободно в просвет бытия, а только он есть «мир», постольку у них нет языка; а не так, что они безмирно привязаны к окружающей среде из-за отсутствия у них языка. В этом понятии «окружающей среды» сосредоточена вся загадочность живого существа. Язык в своей сути не выражение организма, не есть он и выражение живого существа. Поэтому его никогда и не удастся сущностно осмыслить ни из его знаковости, ни, пожалуй, даже из его семантики. Язык есть просветляюще-утаивающее (lichtend-verbergende) явление (Ankunft, прибытие) самого Бытия.

Хорошо знакомый опыт глубины языка, когда, с одной стороны, трудно передать по видимости ближайшее, с другой, язык – за тебя и помимо тебя – сообщает то, что тебе и на ум не приходило. С поэтами это так больше, чем с иными.

Высвобождение языка из-под грамматики на простор какой-то более исходной сущностной структуры препоручено мысли и поэзии.

Ну, это высвобождение у Х. чуть не в каждом шаге. Нет нужды в примерах, их было достаточно в уже приведенном.

Единственное, чего хотела бы достичь мысль, впервые пытающаяся выговорить себя в «Бытии и времени», это что-то простое. Как простое, Бытие остается таинственным: прямая близость ненавязчивой силы.

Никто не знает, как возник язык. Всякая теория, пытающаяся представить его возникновение «по частям» или из каких-то неязыковых элементов бессмысленна; язык мог возникнуть только сразу как целое. Одновременно с человеком, который им говорит. Хорошо сказал Вильгельм Гумбольдт: «Человек есть человек только благодаря языку; а для того чтобы создать язык, он уже должен быть человеком. Поэтому язык невозможно представить себе как нечто заранее данное... Язык, безусловно, возникает из человека». Но что значит: язык возникает из человека? Х. не может с этим согласиться, он все время напоминает, что человек не самоличный творец истории, в том числе, значит, и истории языка. Да, мы все чего-то в язык добавляем, жаргоны вот придумываем вроде «олбанского», словечки, термины, но те, кто вроде бы ближе всего к сути языкового дела, поэты и мыслители, всего лишь хранители, знающие, где что лежит, и умеющие достать нужное, уместное.

Мысль собирает язык в простое сказывание. Язык есть язык бытия, как облака – облака в небе. Мысль прокладывает своим сказом неприметные борозды в языке. Они еще неприметнее, чем борозды, которые медленным шагом проводит по полю крестьянин.

Tags: Хайдеггер, язык
Subscribe

  • Считаю Россию

    И вот чем я занимаюсь, обессиленный жарой: изучаю поступление заявок на участие в том проекте, который. Считаю, сколько откуда - по областям и…

  • обучаем учить детей музыке

    У нас такие дела. Идет регистрация на объявленный онлайн-курс подготовки к работе по программе музыкального воспитания "Каждый ребенок -…

  • про инклюзию

    Это, если кто не знает, создание условий, чтобы инвалиды разной формы и степени, жили в одном мире со "здоровыми". В более узком смысле,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments