gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Categories:
Одно время у нас на кухне висело подаренное кем-то из американских друзей полотенце с надписью "Thank You for the world so sweat, thank You for the food we eat!" (Благодарим Тебя за такой сладостный мир, благодарим Тебя за пищу, которую мы едим).
Это - одна сторона христианства: радость и благодарение. Ей, как уже было сказано, антиномически противостоит и с нею сцеплена другая сторона: покаяние и печаль. Но есть, вроде бы, и другой антиномический полюс: отвержение мира, уход из него, из его теплоты и уюта как соблазняющих и расслабляющих, обессиливающих в духовной войне против зла.
Ницше, писавший о "холоде вершин" и отвергавший "человеческое, слишком человеческое", конечно антихристианин, но здесь он, по-моему, просто гипертрофировал одну из сторон антиномии за счет другой.
Аскетизм - это духовная брань (= война), а воин должен спать в латах - какая уж тут теплота!
И вот в этой связи опять Платонов. "Чевенгур" - очевидная пародия на христианство, но пародия не смысле пересмешничества, карикатуры (такие художники, как Платонов до этого не опускались), а "трагическая пародия" (букв. греческое значение слова - перепев - допускает такое осмысление). 11 большевиков, оставшихся в городе после ухода Прошки (Иуды), детство ума которых противополагается взрослым "буржуям и полубуржуям", страх и надежда в ожидании новой, коммунистической природы - много прямых параллелей...
Но я хотел обратить внимание на их отношение к "миру" - с одной стороны, любовь к былинкам и пичужкам (воробей - пролетарская птица), к бедняцкой собаке, к трудящемуся солнцу; с другой - отбрасывание теплого мира людей, срастившихся с вещами...
Вот если кто захочет прочитать, как это изображено не моими беспомощными словами, а по-платоновски гениально - милости прошу под кат.

Пиюся по приказу Чепурного изгоняет из города «остаточную сволочь», немыслимую в коммунистическом городе.

Многие полубуржуи плакали на полу, прощаясь со своими предметами и останками. Подушки лежали на постелях теплыми горами, емкие сундуки стояли неразлучными родственниками рыдающих капиталистов, и, выходя наружу, каждый полубуржуй уносил на себе многолетний запах своего домоводства, давно проникший через легкие в кровь и превратившийся в часть тела. Не все знали, что запах есть пыль собственных вещей, но каждый этим запахом освежал через дыхание свою кровь. Пиюся не давал застаиваться горю полубуржуев на одном месте: он выкидывал узлы с нормой первой необходимости на улицу, а затем хватал человечество и молча сажал их на узлы, как на острова последнего убежища; полубуржуи на ветру переставали горевать и щупали узлы — все ли в них Пиюся положил, что им полагалось. Выселив к позднему вечеру весь класс остаточной сволочи, Пиюся сел с товарищами покурить. Начался тонкий, едкий дождь — ветер стих в изнеможении и молча лег под дождь. Полубуржуи сидели на узлах непрерывными длинными рядами и ожидали какого-то явления.

В городе осталось одиннадцать человек жителей, десять из них спали, а один ходил по заглохшим улицам и мучился. Двенадцатой была Клавдюша, но она хранилась в особом доме, как сырье общей радости, отдельно от опасной массовой жизни.
Дождь к полночи перестал, и небо замерло от истощения. Грустная летняя тьма покрывала тихий и пустой, страшный Чевенгур. С осторожным сердцем Чепурный затворил распахнутые ворота в доме бывшего Завына-Дувайло и думал, куда же делись собаки в городе; на дворах были только исконные лопухи и добрая лебеда, а внутри домов в первый раз за долгие века никто не вздыхал во сне. Иногда Чепурный входил в горницу, садился в сохранившееся кресло, нюхал табак, чтобы хоть чем-нибудь пошевелиться и прозвучать для самого себя. В шкафах кое-где лежали стопочками домашние пышки, а в одном доме имелась бутылка церковного вина – висанта. Чепурный поглубже вжал пробку в бутылку, чтобы вино не потеряло вкуса до прибытия пролетариата, а на пышки накинул полотенце, чтобы они не пылились. Особенно хорошо всюду были снаряжены постели – белье лежало свежим и холодным, подушки обещали покой любой голове; Чепурный прилег на одну кровать, чтобы испробовать, но ему сразу стало стыдно и скучно так удобно лежать, словно он получил кровать в обмен за революционную неудобную душу. Несмотря на пустые обставленные дома, никто из десяти человек чевенгурских большевиков не пошел искать себе приятного ночлега, а легли все вместе на полу в общем кирпичном доме, забронированном еще в семнадцатом году для беспризорной тогда революции. Чепурный и сам считал своим домом только то кирпичное здание, но не эти теплые уютные горницы.
Над всем Чевенгуром находилась беззащитная печаль — будто на дворе в доме отца, откуда недавно вынесли гроб с матерью, и по ней тоскуют, наравне с мальчиком-сиротой, заборы, лопухи и брошенные сени. И вот мальчик опирается головой в забор, гладит рукой шершавые доски и плачет в темноте погасшего мира, а отец утирает свои слезы и говорит, что — ничего, все будет потом хорошо и привыкнется. Чепурный мог формулировать свои чувства только благодаря воспоминаниям, а в будущее шел с темным ожидающим сердцем, лишь ощущая края революции и тем не сбиваясь со своего хода. Но в нынешнюю ночь ни одно воспоминание не помогало Чепурному определить положение Чевенгура. Дома стоят потухшими – их навсегда покинули не только полубуржуи, но и мелкие животные; даже коров нигде не было,— жизнь отрешилась от этого места и ушла :умирать в степной бурьян, а свою мертвую усадьбу отдала одиннадцати людям – десять из них спали, а один бродил со скорбью неясной опасности.
Чепурный сел наземь у плетня и двумя пальцами мягко попробовал росший репеек: он тоже живой и теперь будет жить при коммунизме. Что-то долго никак не рассветало, а уж должна быть пора новому дню. Чепурный затих и начал бояться – взойдет ли солнце утром и наступит ли утро когда-нибудь, – ведь нет уже старого мира!
Вечерние тучи немощно, истощенно висели на неподвижном месте, вся их влажная упавшая сила была употреблена степным рьяном на свой рост и размножение; ветер спустился вниз вместе с дождем и надолго лег где-то в тесноте трав. В своем детстве Чепурный помнил такие пустые остановившиеся ночи, когда было так скучо и тесно в теле, а спать не хотелось, и он, маленький, лежал на печке в душной тишине хаты с открытыми глазами; от живота до шеи он чувствовал в себе тогда какой-то сухой узкий ручей, который все время шевелил сердце и приносил в детский ум тоску жизни; от свербящего беспокойства маленький Чепурный ворочался на печке, злился и плакал, будто его сквозь середину тела щекотал червь. Такая же душная, сухая тревога волновала Чепурного в эту ночь, быть может, потушившую мир навеки.
– Ведь завтра хорошо будет, если солнце взойдет, – успокаивал себя Чепурный, – Чего я горюю от коммунизма, как полубуржуй!..
Полубуржуи сейчас, наверное, притаились в степи или шли дальше от Чевенгура медленным шагом; они, как все взрослые люди, не сознавали той тревоги неуверенности, какую имели в себе дети и члены партии,— для полубуржуев будущая жизнь была лишь несчастной, но не опасной и не загадочной, а Чепурный сидел и боялся завтрашнего дня, потому что в этот первый день будет как-то неловко и жутко, словно то, что всегда было девичеством, созрело для замужества и завтра все люди должны жениться.

Выйдя из горницы дома, Чепурный сразу озяб на воздухе и увидел другой Чевенгур: открытый прохладный город, освещенный серым светом еще далекого солнца; в его домах было жить не страшно, а по его улицам можно ходить, потому что травы росли по-прежнему и тропинки лежали в целости. Свет утра расцветал в пространстве и разъедал вянущие ветхие тучи.
– Значит, солнце будет нашим! – и Чепурный жадно показал на восток.
Две безымянные птицы низко пронеслись над Чепурным и сели на забор, потряхивая хвостиками.
– И вы с нами?! – приветствовал птиц Чепурный и бросил им из кармана горсть сора и табака: – Кушайте, пожалуйста!
Чепурный теперь уже хотел спать и ничего не стыдился. Он шел к кирпичному общему дому, где лежали десять товарищей, но его встретили четыре воробья и перелетели из-за предрассудка осторожности на плетень.
– На вас я надеялся! – сказал воробьям Чепурный. – Вы наша кровная птица, только бояться теперь ничего не следует – буржуев нету: живите, пожалуйста!
В кирпичном доме горел огонь: двое спали, а восьмеро лежали и молча глядели в высоту над собой; лица их были унылы и закрыты темной задумчивостью.
– Чего вы не спите? – спросил восьмерых Чепурный. – Завтра у нас первый день, – уже солнце встало, птицы к нам летят, а вы лежите от испуга зря...
Чепурный лег на солому, подкутал под себя шинель и смолк в теплоте и забвении. За окном уже подымалась роса навстречу обнаженному солнцу, не изменившему чевенгурским большевикам и восходящему над ними.
Tags: /letny, /nigdeja, Платонов, печаль, покаяние, радость, христианство
Subscribe

  • (no subject)

    Иду по переулку в Гнездо. Навстречу мусульманочка молодая - голова и шея так, знаете, платком укутана. Зырк на меня глазками и кивнула головой. Я…

  • Казань

    Добравшись извилистыми путями из Алатыря через Канаш и Цивильск до Казани - поздним вечером - и остановившись в маленькой гостинице "Алмаз" в самом…

  • Сон-во-сне-во-сне...

    Давно не делился снами и не собирался. Но этот озадачил меня... Не знаю, с какого конца начать, поскольку он как бы надстраивался вширь. Возможно,…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments