gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Categories:

Что думают чайки про азан

Маленькое упражнение, порожденное чувством безответственности, которое дарит болезнь, и забытым впечатлением от медленного чтения художественной прозы на чужом языке.

Аксиома: поэтическая речь значит больше, чем смысл слов, из которых она составлена. Поэтому-то она и «не поддается пересказу». Но вот вопрос: может ли это «больше» восприниматься и «значить» отдельно?
Стихи и песни, рецитация священного текста на незнакомом языке… Речь как музыка. Ее восприятие – как и самой музыки – это же не слабый, редуцированный вариант словесного понимания, это – в другой, ортогональной плоскости: прямого действия, трансформирующего наше сознание (и не только сознание).
Может быть, гоголевский Петрушка получал от чтения такое, что и не снилось (или снилось?) Гоголю?
Когда невдалеке от моего жилья, в проходе между Большим Олсуфьевским и Сытинским переулками, еще существовал Палашевский рынок, я любил покупать овощи у приветливого, всегда радостно улыбающегося при встрече азербайджанца Али, разговаривать с ним. Как-то один из соседей Али по торговому ряду сказал мне, что Али – мулла, знает Коран. «Это правда?» – обрадовано спросил я у Али, возмечтав, что осуществлю давнюю идею почитать эту книгу (в русском, разумеется переводе, одном из давно припасенных) и буду на рынке обсуждать с Али смысл прочитанного. Выяснилось, однако, что он действительно знает наизусть несколько аятов, но – не понимая в них ни слова…
Об «эргетической (деятельной) экзегезе» Торы и ее трансформативном действии на каббалиста пишет Моше Идель. Ну а что, на латинском Западе, в пору, когда Библия звучала на незнакомой большинству слушающих латыни, она воспринималась не так, хотя бы отчасти?
Сейчас вот про все это напомнило чтение неожиданного, полученного от ЮГ для обсуждения, текста – рассказа некоего Эдварда (или Тедди) Джефферсона (ничего не смог про него нагуглить) «Что думают чайки про азан».

Азан – это возглашение, зовущее верных на молитву. Минаретов в городе много и, когда приходит время, с разных его концов слетаются, нагоняют друг друга голоса муэдзинов, образуя единый звуковой поток.
Автор – в Стамбуле-Константинополе. С сознанием полной свободы – его нигде не ждут и он никому не знаком.
В бывшем султанском дворце Топкапи мулла непрерывно читает в микрофон Коран. Служитель дворца (теперь музея) объясняет, что это делается непрерывно в течение 400 лет.
Босфор, ночные огни, торговцы…
В отеле, где остановился автор – портрет Ататюрка (Мустафа Кемаль, турецкий Петр и Ломоносов вместе).  Тема Ататюрка – одна из сквозных. Его языковая реформа: он не только заменил арабское письмо на латиницу, но и увлеченно и настырно чистил турецкий язык, освобождая его от чужих слов.
Еще один образ – Раймон Руссель, писатель с причудливой идеей творить мир исключительно своей фантазией, полностью закрыв себя от внешних впечатлений. Его путешествие по Африке в закрытом автомобиле, так что до него доносились только звуки…
«Было бы некоторой натяжкой причислять Русселя к иконоборцам или приписывать ему ту же логику, что лежит в основании запрета на изображения, в частности действующего в Исламе, но подход Русселя любопытным образом смыкается с этим запретом – он не только не делал изображений, он даже не использовал способность видеть. Он отверг не только копию, но и оригинал. Он не видел континента; он его слышал. Не это ли отвечает сути мусульманского города, бывшего также и гнездом христиан-иконоборцев? Он использовал в путешествии покров не для того, чтобы не быть увиденным, но чтобы не видеть. Помимо всякой теологии, логика запрета на изображения обрела удивительную новую интерпретацию в современной жизни, которая буквально насыщена изображениями и поглощена их безостановочным производством и накоплением – накоплением столь массивным и неуклонным, что не остается времени на то, чтобы задержать внимание на одном из них, чтобы понимать что-либо, короче, чтобы видеть. Изображение становится не окном в мир, а тем, что от него отгораживает. И не только видимый мир – слепящее, одурманивающее зрелище, лишающее силы все другие чувства и всякую форму мысли. Та «опасность изображений», на которую указывало иконоборчество, сегодня многократно превзойдена. …
Но раз так, не стоит ли попробовать другую крайность: почему бы не быть обществу, в котором в общественных местах были бы запрещены все надписи, где не было бы ни знаков, ни вывесок, ни рекламных щитов, ни лозунгов, где у вас была бы возможность СМОТРЕТЬ и не ЧИТАТЬ, не делать того, к чему принуждает вас современный ландшафт. Состояние порабощенности лозунгами, столь обычное в современном городе, неуловимым образом обессиливает; оно держит в плену нервную систему и ни на мгновение не отпускает ее. По каким-то нейрологическим причинам глаз сначала проглядывает слова и лишь потом начинает смотреть, и это отвлекает глаз от мира. Вот почему черно-белая фотография создает поразительное ощущение видения впервые – поскольку здесь глаз не начинает прежде всего искать слово».
«Слуховая культура в противоположность визуальной? Могла бы ли культура иметь нейро-физиологическую предрасположенность в большей мере к уху, чем к глазу, такой, чтобы в ней наиболее ценимое и занимающее центральное место в коммуникации и понимании было ауральным, а не визуальным? История Корана сама по себе фантастична: книга, вливаемая в ухо неграмотного человека и раздел за разделом нашептываемая его друзьям, котороые транскрибировали ее, сплошное непереводимое проборматывание. Человек на железнодорожной станции, ожидавший в очереди на стрижку бороды у Гейдар-паши, говорил мне:
Слух – главное чувство, поскольку оно ближайшее к Богу, а арабский язык – это язык Бога, Коран –  на арабском, Коран – это сосуд, в который был влит голос Бога, в котором он стал слышимым. Это граница между человеком и Богом, твердь, порог, небо божественной мысли. Звук Корана лежит ниже арабского языка, это глубинное устройство самого языка, он первичен, и возглашать Коран значит проникать все глубже и глубже через сознание в чувство божественной тайны; это значит видеть, как особость слов постепенно уступает место бесшовному целому, завершенности, неделимой и трансцендентной, так что весь Коран становится одним высказыванием, одним слогом. И потому это верный путь, по которому нужно проходить вновь и вновь – волокно языка будет уступать, и вы почувствуете, как через вас начнет дуть ветер, который и есть дыхание Аллаха, и лишь при непрестанном говорении этих слов, ветер обретет форму внутри вас.
Вот почему перевод Корана есть безумие, подобное фотографии пищи на завтрак. И в этом корень запрета на изображения. Дело не в том, что изображение само по себе плохо, а в том, что это просто ложный путь, это стена, а не окно. Изображение порождает лишь слепоту, и даже так сказать не совсем верно, поскольку сам глаз есть инструмент слепоты, у него нет доступа к подлинной реальности. Тогда как у уха есть… И вот почему учат Корану устно, почему так много хафизов – тех, кто запоминает книгу целиком, – поскольку вы не сможете войти в книгу, читая ее на странице. Слова будут всегда ускользать от вас. Нет, только если вы удерживаете в своем уме все слова и можете позволить им падать сквозь вас, или вам падать сквозь них… вообразите, например, как птицы на заре, тысячи птиц, взлетают в небо, вот так слова Корана проходят черех хафиза, мощным выдохом».
(Мне это напоминает то, что рассказывают про Моцарта – что симфония звучала в его сознании целиком…).
Там дальше еще много чего рассказано и про встречу с сыном шофера Русселя, который оказался глухонемым, и про роль глухонемых при  султанском дворце – садовников-бостанджи, немых как растения, за которыми они ухаживали, бывших еще и душителями по приказу султана (это давалось им легче, ведь они не слышали стонов). Про их знаковый язык, усовершенствованный до такой степени, что на нем выговаривался весь Коран. Культ тишины и безмолвия, частью которого они были, связан с культом звука: ухо сберегалось для священной книги.
Почему в названии присутствуют чайки? На протяжении всей истории автора сопровождает их крик. Он становится темой еще одного его разговора.
Собеседник обращает его внимание на то, что чайки все время залетают на станцию, где нет для них ничего привлекательного. Зачем? Ответ: чтобы слушать себя, звук своего голоса и эхо от него. У них есть свой язык.
Там есть еще одна линия, связанная с французским писателем и путешественником, Пьером Лоти – он в отличие от Русселя вовсю смотрел, участвовал и так ярко описывал виденное, что заслужил памятники в Турции. Упоминание о нем позволяет привести последние строки рассказа:
«В 1894 году, возвращаясь из поездки на восточное средиземноморье, Лоти проезжал через Бурсу, старую столицу Оттоманской империи, расположенную на берегу Мраморного моря, напротив Стамбула. Там, однажды в полдень, он заметил группу людей, выстроившуюся в один ряд на низкой стене над простиравшеюся под нею долиной. Лоти спросил стоявшего рядом имама, что делают там эти люди, чего они ждут.
Имам обвел рукой лежавшую внизу долину:
«Они смотрят», – сказал он.


Tags: зрение, перевод, слух
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments