gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Categories:

об эстетическом взгляде

Читаю маленькими кусочками Мих. Кузмина «Дневник 1934 года», изданный Иваном Лимбахом. Хорошо сделанная книга, с фотографиями, обстоятельными комментариями, указателем. Приятно читать. Но и сам Кузмин очень интересен с его художественной восприимчивостью, усиленной, вероятно, его гомосексуализмом и старческой болезненностью.
В его зарисовках сплетены люди, вещи, животные, литература, музыка, живопись – все «рифмуется» друг другом и освещает друг друга.

Весна. Теперь все распустилось, и вид из окна похож на слепые обложки Головина, все пространство сплошь заполнено зелеными узорами разных оттенков, через которые сарай, находящийся в 10 саженях, совершенно не виден. Но я имел удовольствие и радость наблюдать, как распускаются почки, растет трава, все прозрачно, ветки изящны (рисунок против колорита). Впечатление выздоровления навсегда связано с этой весной и даже люди, с которыми я грелся на солнышке, вроде композитора Житомирского. Он человек степенный и не особенно талантливый, похож на Левика и Сторицына, но связан у меня с почками, цветами вишни и пением зяблика, и дождем. Помню, как мы бродили с Юр. к станции через ручьи, где рос первый цветочек. Юр. радовался моему выздоровлению и сам поправлялся. Теперь дом отдыха как-то выдохся. У всякого занятия, вещи есть свой предел, продолжив который, вроде как «пересидишь» в гостях.

В примечаниях, конечно же, рассказано кто есть кто из упоминаемых лиц, но я только отмечу, что К. любит сравнивать одних людей с другими, все ему кого-то напоминают…

Invitation à la valse. Над прудом с дворцовыми постройками на вечерней заре романтические звуки Вебера. Увы, звуки эти были – простой радио, на деревьях висели лозунги, скамейки были все поломаны, но Вебер делал свое дело. Он открыл какую-то дверь, куда ворвались Гофман, собственные занятия музыкой, «Лесок», звуки оркестра, которые всегда мне кажутся волшебными; комплекс – Сомов, Дягилев, Карсавина, Нижинский и т.п. Именно, романтическую сторону моей души, что-то обрызгано росою.

Я при этом вспоминаю из первой прочитанной (в ксерокопии) книжки стихов К.:
«Ах! нездешние вечера… / Златовешняя зорь пора. / В бездорожьи / звезды Божьи / ах! утешнее, чем вчера...».
Впечатление от облика дамы-писательницы рождает миниатюрное эссе из истории души и духа:

Романы 70-х годов
. При взгляде на фигуру Султановой представляешь себе какую-то смесь нигилистических эпигонов и предтечей символизма, вроде Зиновьевой –Аннибал. С одной стороны – Михайловский, фиктивные браки, общества и персонажи Достоевского и Лескова (hat Чернышевский gelesen), Шер-Амур, бородатые, ловкий тон любовника, женское общество, Философова, Стасова, женские гимназии Стоюниной, Оболенской, женские артели, толстовство, чуть не Вера Фигнер и Брешко-Брешковская, с другой стороны – свободная любовь, Нагродская, Вербицкая, Гиппиус, Лаппо-Данилевская, Лохвикая Мирра, Нина Петровская и дамы Брюсова. В ней есть светский шарм и какая-то пустота, делающая ее годной даже для какого-гибудь захудалого d’Annunzio. Нагродская – другое видоизменение той же породы, несколько более младшей группы. Чуть-чуть Чернышевский сидел даже в Сомове через Федотова и Достоевского.

Как я догадываюсь, среди тех, кто прочтет эту запись, есть и такие, кому внутренние смысловые токи этого кузминского пассажа куда более внятны, чем мне, и те, кому трудно их расслышать; для вторых я немного прокомментирую (тем более, что по персоналиям, чего не помню, читаю в примечаниях книги), а первые меня, в случае чего, подправят.
Тут ключевая фраза – последняя. Сомов – изысканнейший живописец Серебряного века, любимый Кузиным – был таки отчасти, как и весь Серебряный век, несвободен от ядов, перетекших из бездарной эпохи, когда Пушкину предпочитали Надсона. (Мой друг Альберт Соболев написал статью, где доказывает, что гениальный Соловьев в тонкости богословской мысли уступает много менее даровитому Флоровскому, потому что время первого – пошлое и бездарное, а время второго – сколько-то вылечившееся от пошлости). Скакнем на несколько строк выше: Лесков hat gelesen (прочитал) Чернышевского, и вспомним, что Вас. Вас. Розанов утверждал, что ни один человек со вкусом не читал Щедрина. (Я не утверждаю, что в этой брезгливости к революционизму и «общественности» (в другой записи «Дневника»:»общественность я презираю») полная правда, я лишь толкую Кузмина).
Опять в конец. Федотов – хороший художник-психолог и, видимо (не знаю), добрый, сострадательный человек. Достоевский – гений. Но, согласитесь, временами и в Достоевском проглядывает что-то от благородного, но жалкого Чернышевского.
Много в цитированном пассаже про дам. 70-е, пореформенное время – время первых шагов женской эмансипации. Перечислены три типа женщин: 1) почтенные общественницы, просветительницы, держательницы училищ для девочек (Анна Павловна Философова, учредительница Бестужевских курсов – видел когда-то целый том, посмертно посвященный ее деятельности и др., поименно остальных пояснять не обязательно), 2) революционерки Вера Фигнер и Екатерина Брешко-Брешковская, «бабушка русской революции», которую в таком качестве знают все, повзрослевшие в советское время, 3) писательницы, поэтессы и музы поэтов – ладно, желающие узнать что-то о каждой, могут сделать это через Интернет. По впечатлению Кузмина – все это один тип, рожденный этой эпохой и доживший до времени, когда писался дневник. К нему относились и многие из большевистских жен…

Это – по содержанию текста. Но вот еще, что мне в этой связи приходит в голову. Сейчас идет большая работа по «вводу в культурный оборот» документов, общественных и личных, предреволюционной и советской эпох. Осмысление всей это массы отстает, что неудивительно. И мне кажется, что, наряду с политической, экономической и др. историей России, должна продумываться и писаться эстетическая ее история – не только и не столько в смысле истории искусства, сколько как история восприятия мира и себя в мире. Впрочем, я понимаю, что последняя формулировка шире «эстетики», но мне именно эстетику, ее важность хотелось подчеркнуть. Я тут еще раз с благодарностью упомяну Альберта Васильевича Соболева, который давно работает примерно в этом направлении, изучая историю мысли, духа в контексте истории семей, дружеских кружков, любовей и жизненных стилей.
Tags: /akula_dolly, Кузмин, Чернышевский, эстетизм
Subscribe

  • Зиновьев о себе: верующий безбожник

    В двадцатые годы вера и неверие в наших краях мирно уживались друг с другом не только в отношениях между людьми, но и в душах отдельных людей.…

  • Зиновьев: Историческое искушение коммунизма

    Как это ни странно на первый взгляд, жестокость в отношении миллионов людей в сталинские годы сочеталась с поразительной заботой о миллионах других…

  • О матери

    Мне не раз приходилось читать, будто русское общество держалось на женщинах. В применении к нашим краям это мнение более чем верно. Женщины выполняли…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments