gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Category:

основной вопрос богословия 2

Из диспута 1997 года между Марионом и Деррида в американском католическом ун-те Виллановы. Модератор диспута Ричард Керни определяет философскую позицию Деррида как позицию деконструктора, а религиозную, конфессиональную так: «квази-атеист, квази-иудей»; Марион в философии выступает как феноменолог, а конфессионально он назван: «гипер-христианин, гипер-католик».
Оба они занимались проблематикой дара и данности. Деррида написал «Le temps donné» (Данное время), Donner la mort (Дарить смерть), а Марион – Reduction et donation (Редукция и данность), Étant donné (Данное сущее).


Марион. На самом деле, дар меня интересовал, когда я писал на богословские темы, десять или даже больше лет тому назад. Но ко времени «Редукции и данности» вопрос о даре претерпел для меня глубокое изменение как следствие открытия в феноменологии темы данности, Gegebenheit. При этом под феноменологией я понимаю Гуссерля, а под Гуссерлем я понимаю раннего Гуссерля, Гуссерля «Логических исследований». Согласно Гуссерлю, феномен наиболее точно и глубоко определяется как «бытие данным», по-немецки Gegebensein. Коротко можно сказать…, что для Гуссерля, который основывался на традиционном определении феномена, которое было дано Кантом, феномен возникает из синтеза или соединения двух различных компонентов: с одной стороны, интуиции, с другой, интенции – интенциональности, концепта, означения. Я осознал тогда, что Гуссерль не просто усвоил Кантово представление об интуиции – что ее философская роль состоит в том, чтобы давать и что она может быть названа «дающей интуицией», – но что он выдвинул довольно дерзкое утверждение, что даже и значение как таковое должно быть дано, и более того, что сущности, логические сущности, истинность и т.д. также должны быть даны. Всё, не только интуиция, суть gegeben (дано) или может быть gegeben, или, по меньшей мере, можно спросить относительно всякого значения, gegeben оно или нет.
Я после того попытался заново рассмотреть некоторые из важнейших проблем, встававших в истории феноменологии, главным образом между Гуссерлем и Хайдеггером; меня интересовал вопрос: можно ли переосмыслить феноменологию как таковую, представив ее наукой о данности. Оказалось, что движение в этом направлении возможно. У меня нет возможности здесь входить в детальные объяснения, но многим из вас, к примеру, хорошо знакомо завораживающее учение (я пытаюсь использовать его как понятие) об es gibt (дается, дано, имеет место), или, в моем переводе, cela donne, у Хайдеггера. Других феноменологов – Левинаса, к примеру, и Жака Деррида, и Мишеля Анри – интересует тот факт, что феномен нельзя рассматривать как то, что есть всегда и исключительно либо объект (такова в первом приближении позиция Канта и в какой-то мере Гуссерля), либо бытие (такова, в главном, позиция Хайдеггера). Скорее, в качестве gegeben, данного, может выступать нечто более первичное, бедное, подлежащее, пожалуй, сущностное (если «сущность» – подходящее для данного случая слово, в чем я сомневаюсь). Я хотел бы выделить этот момент. Чего достигла феноменология с того времени, как она вышла (у Хайдеггера) на «путь мысли», Denkweg – если рассматривать величайших феноменологов, включая Гадамера, Рикёра, Левинаса, Мишеля Анри и других? Их интересуют некие весьма странные феномены, странные в том отношении, что про них нельзя сказать, что они «есть» – к примеру, для Левинаса вполне ясно и очевидно, что о другом нельзя сказать, что он «есть». Описывать другого значит не говорить о бытии и, напротив, утверждение бытия другого лишает нас доступа к его феномену. Таким образом, они, фактически, описывают новые феномены, такие как обращенная на себя любовь плоти, этика другого, историческое событие, нарратив, différance и т.д., феномены, про которые никак нельзя говорить, что они суть объекты и вообще нельзя говорить, что они «суть». Разумеется, можно сказать, что другой есть, но само это слово «есть» его не описывает. Чтобы описывать такие феномены конкретно и точно, нам нужно по-другому их видеть. Моя догадка состоит в том, что конечная суть, определенность (determination) феномена состоит не в том, чтобы быть, а в том, чтобы являться как – данное.
И если всё, что является, пришло к нам как данное, одна из важнейших, определяющих характеристик феномена задает его как событие, которое определенным образом случается. Случиться значит понудить нас самым разительным образом увидеть, что случающийся феномен случается в качестве данного – если хотите, данного только сознанию, данного мне, но, в конечном счете, всегда данного. Таким образом, именно данность задает – мне потребовалось какое-то время, чтобы осознать это – феноменологическую детерминацию. И, конечно же, отправляясь от этой феноменологической детерминации, мы получаем возможность вернуться к некоторым типам феноменов, выражаемых, объясняемых, используемых, производимых – если и не производимых, то задействуемых – тем, что мы именуем религиозным опытом. Эти феномены представляются данными по преимуществу. Евхаристия, к примеру, Слово которое дано, прощение, жизнь в Духе, даваемая в таинствах, и тому подобное – всё это требует описания в качестве данного. Предметы, о которых идет речь в богословии, также могут выступать в качестве феноменов, поскольку они, по меньшей мере, имеют нечто общее со всеми другими феноменами, а именно то, что они в той или иной степени являют себя как данные. И моя задача состоит, на самом деле, в том, чтобы попытаться объяснить, что следует из того, что феномены не могут являться иначе, как данные мне. Иными словами: всякая ли данная вещь являет себя как феномен? Этот момент не следует путать с другим: всё, что является, должно являться как данное. Таким образом, я хочу сосредоточить свое внимание в первую очередь и в целом на феноменологической мере данности. В этом случае, и мы, я надеюсь, в этом позднее убедимся, мы могли бы задаться вопросом, почему и в какой мере некоторые феномены являют себя как более данные, или данные в большей и высшей степени, чем другие, и могли бы назвать их парадоксальными или насыщенными феноменами.

Поскольку это французское красноречие несколько убаюкивает, скажу своими словами: речь о том, что нам приходится иметь дело с данным, т.е. не придуманным, не измышленным нами, не от нас исходящим, а данным извне, с чем мы вынуждены считаться – с феноменом. Для Мариона к числу феноменов, и потому к ведению феноменологии, относятся и предметы религиозного опыта. Поскольку же он получал уже отпор со стороны тех, кто считает себя верными феноменологии более, в их представлении, «строгой», то он ищет в «данности» некое религиозное измерение – тоже особым образом данное – насыщенность или дарованность.
Я бы сказал его мысль еще и так: нам дан не только мир, но и – в своих «особых точках», в «насыщенных феноменах» – сотворенность, дарованность этого мира.
Отсюда и возможность не только умолять Неименуемого, Не-присутствующего, чтобы… дозволил молитву – ничего больше (так я понимаю Деррида, но потом он сам за себя скажет), но и благодарить за дар. Так я понимаю Мариона.
Tags: Гуссерль, Деррида, Марион, Хайдеггер, богословие, дар, феноменология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 17 comments