November 26th, 2018

Платонов - несколько другой, но тот же: "Фро"

Продолжили по возвращении с Дальнего Востока чтение Платонова. Прочитали четыре рассказа в таком порядке: "Фро", "Семен", "Третий сын", "Июльская гроза" и "Алтеркэ". Все они, в отличие от "Чевенгура" и "Котлована" опубликованы при жизни и нареканий от партийной критики за них вроде бы не было. Идейно приемлемые, значит.
Что их отличает? Во-первых, язык - без характерных для П. особенностей. Язык классической русской прозы, не смущающий, так сказать, понятный.
И в то же время это Платонов, он!

"Он уехал далеко и надолго, почти безвозвратно. Паровоз курьерского поезда, удалившись, запел в открытом пространстве на расставание: провожающие ушли с пассажирской платформы обратно к оседлой жизни, появился носильщик со шваброй и начал убирать перрон, как палубу корабля, оставшегося на мели.— Посторонитесь, гражданка! — сказал носильщик двум одиноким полным ногам. Женщина отошла к стене, к почтовому ящику, и прочитала на нем сроки выемки корреспонденции: вынимали часто, можно писать письма каждый день. Она потрогала пальцем железо ящика — оно было прочное, ничья душа в письме не пропадет отсюда".
Это начало рассказа. А ситуация в том, что от Фроси-Фро уехал на Дальний Восток - "настраивать и пускать в работу таинственные электрические приборы. Он всегда занимался тайнами машин, надеясь посредством механизмов преобразовать весь мир для блага и наслаждения человечества или еще для чего-то — жена его точно не знала".
"Накануне ночи в мире все было слишком отчетливо видно, ослепительно и призрачно — он казался поэтому несуществующим.
Молодая женщина остановилась от удивления среди столь странного света: за двадцать лет прожитой жизни она не помнила такого опустевшего, сияющего, безмолвного пространства; она чувствовала, что в ней самой слабеет сердце от легкости воздуха, от надежды, что любимый человек приедет обратно. Она увидела свое отражение в окне парикмахерской: наружность пошлая, волосы взбиты и положены воланами (такую прическу носили когда-то в девятнадцатом веке), серые глубокие глаза глядят с напряженной, словно деланной нежностью, — она привыкла любить уехавшего, она хотела быть любимой им постоянно, непрерывно, чтобы внутри ее тела, среди обыкновенной, скучной души, томилась и произрастала вторая, милая жизнь. Но сама она не могла любить, как хотела, — сильно и постоянно; она иногда уставала и тогда плакала от огорчения, что сердце ее не может быть неутомимым".
Ну не перепечатывать же его целиком, хотя хочется.
Там еще совершенно замечательный отец, машинист (любимые герои П. - машинисты и поезда), которого перевели было на пенсию, но он так тосковал по работе, что его оставили в резерве и изредка вызывали взамен заболевших и для выполнения работы полегче. И он всегда ждет, всегда наготове.
А с Фро такая дальше история. После рассказа о том, как она пытается занять себя и заполнить пробоину в жизни, созданную отъездом мужа, мы узнаем о ее безумном поступке: она от имени отца посылает мужу телеграмму, что Фрося заболела и при смерти...
Но не этот выверт сюжета удивителен. Удивительна реакция на этот поступок обоих мужчин.
Отец, которого дочь отправила на почту отослать телеграмму, попросив не читать ее, прочитал конечно: "Мало ли что, — решил он, — может, дочка заблуждение пишет, надо поглядеть". А поглядев: "Их дело молодое!" — подумал Нефед Степанович и отдал телеграмму в приемное окно".
Ну и встреча с немедленно приехавшим мужем:
"Из поезда на этой станции вышел только один пассажир. Он был в шляпе, в длинном синем плаще, запавшие глаза его блестели от внимания. К нему побежала женщина.
— Фро! — сказал пассажир и бросил чемодан на перрон.
Отец потом поднял этот чемодан и понес его следом за дочерью и зятем.
На полдороге дочь обернулась к отцу.
— Папа, ступай в депо, попроси, чтобы тебе поездку дали, — тебе ведь скучно все время дома сидеть...
— Скучно, — согласился старик. — Сейчас пойду. Возьми у меня чемодан.
Зять глядел на старого машиниста.
— Здравствуйте, Нефед Степанович!
— Здравствуй, Федя! С приездом!
— Спасибо, Нефед Степанович...
Молодой человек хотел еще что-то сказать, но старик передал чемодан Фросе и ушел в сторону, в депо.
— Милый, я всю квартиру прибрала, — говорила Фрося. — Я не умирала.
— Я догадался в поезде, что ты не умираешь, — отвечал муж. — Я верил твоей телеграмме недолго...
— А почему же ты тогда приехал? — удивилась Фрося.
— Я люблю тебя, я соскучился, — грустно сказал Федор.
Фрося опечалилась.
— Я боюсь, что ты меня разлюбишь когда-нибудь, и тогда я вправду умру...
Федор поцеловал ее сбоку в лицо.
— Если умрешь, ты тогда всех забудешь, и меня, — сказал он.
Фрося оправилась от горя.
— Нет, умирать неинтересно. Это пассивность.
— Конечно, пассивность, — улыбнулся Федор; он любил ее высокие, ученые слова. Раньше Фро даже специально просила, чтобы он научил ее умным фразам, и он написал ей целую тетрадь умных и пустых слов: «Кто сказал „а“, должен говорить „б“», «Камень, положенный во главу угла», «Если это так, а это именно так» — и тому подобное. Но Фро догадалась про обман. Она спросила его: «А зачем после буквы „а“ обязательно говорить „б“, а если не надо и я не хочу?»
Там еще конец есть, не менее неожиданный и красивый. И абсолютно идейно выдержанный, не придерешься.
И ни грана лжи.

"другой" Платонов: "Семен"

Подцензурность этого рассказа тоже не вызывает сомнения: тяжелое дореволюционное детство. Опять-таки нисколько не ложь: было такое. Да рассказ-то и не столько про судьбу мальчика, сколько про то, как он в этой судьбе чувствует и действует. Еще один святой в "безбожном" иконостасе Платонова.
Отмечу две темки, боковых, но любопытных перекличкой-спором с современными темами.
В современной возрастной психологии много говорят о "ревности сиблингов", т.е. разновозрастных братьев и сестер, в частности ревности старших к младшим, которые крадут у них внимание родителей. Там в рассказе это есть, вырастающее на более суровой почве.

Мать все время рожает:
"Отец и мать семилетнего Семена Пономарева были люди добрые, поэтому мать постоянно рожала детей; чуть откормив грудью одного, она уже починала другого.
– Пускай живут, – говорил отец, узнав, что жена опять понесла, – чего им там томиться?
– Папа, а где они там? – спрашивал Семен. – Они там мертвые?
– А то какие же? – говорил отец. – Раз с нами не живут, то мертвые.
– Они там мучаются? – узнавал Семен.
– Ты видишь, сюда все лезут – значит, мучаются, – сообщал отец. – С нами им плохо: ты уж большой – сам знаешь, а там еще хуже...".
Живут, понятно, впроголодь. И вот следующий за Семеном, Захарка не хочет, чтобы его объедала младшая сестра:
"Вдали, на дворе, за курником, сразу с чего-то закатилась криком младшая сестра Нюшка, – может быть, она упала из тележки вниз головой.
Но крик сестры вдруг прекратился, как будто его и не было и он лишь почудился. Семен побежал туда, к детям, на проверку. На дне тележки спал один меньший Петька, а Захарка и Нюшка уже вылезли оттуда куда-то: это, наверно, Захар вытащил сестру, сама она не сумела бы оставить тележку. Семен огляделся и услышал, что Захарка говорит кому-то: "У, гадина такая, ты зачем рожалась!" Семен вошел в курник. Там в сумраке, под пустыми куриными насестами, Захарка сидел верхом на животе маленькой сестры и душил ее горло руками. Она лежала навзничь под ним и старалась дышать, помогая себе голыми ножками, которыми она скреблась по нечистой земле курника. Заплаканные глаза ее молча и уже почти равнодушно глядели в лицо Захарке, а пухлыми руками она упиралась в душащие ее руки брата. Семен дал сзади кулаком Захарке в правое скуло. Захарка свалился с сестры и ударился левым виском о плетневую горбушку в стене курника; он даже не заплакал, а сразу забылся от сильной боли в голове.
Семен ударил его еще несколько раз по чем попало, но вскоре опомнился, перестал бить и сам заплакал. Сестра уже повеселела, она подползла к нему на четвереньках и ждала, пока старший брат обратит на нее внимание. Семен взял ее к себе на руки и, послюнявив одну свою ладонь, вытер ей заплаканные глаза, а потом отнес ее в тележку, побаюкал там, и сестра покорно, испуганно заснула рядом с меньшим братом.
Захарка самостоятельно вышел из курника; на левой щеке его засохла кровь, но он больше не обижался. "Ладно, – сказал он Семену, – я тебе, вырасту, все вспомню!" – и лег спать на землю около тележки, зная, что мать опять рожает и обед не готовила.

И другая модная тема - "трансгендер". Мать умерла последними родами.
Collapse )