April 30th, 2017

сплю

Шифферс об Октябрьской Революции

Вот еще - к 100-летию. На этот раз я своими словами - это послесловие к тексту 1983 года, полное название которого: Алмазная Лавра. Поиск архитектурной формы, сокрытой в гениальных русских стихах. Записки о морфологии культуры "святая Русь".


«Великая Октябрьская Реставрация» – так непривычно для нашего уха именует в «Лавре» и других, близких по времени работах Шифферс события октября 1917 года. Историософский смысл этой квалификации ясно раскрыт в самом этом произведении [восстановление границ пространства, включающего в себя три удела Пресв. Богородицы] и здесь нет нужды ничего пояснять. Хочется лишь обратить внимание читателя на то, на что, по нашему убеждению, указывает нам Е.Л.Шифферс: за фактом доныне отсутствующего, историософски полного и убедительного (т.е. религиозного) истолкования смысла этого действительно «потрясшего мир» события стоит реальная двуликость Октябрьской революции. Это одновременно и богоборческая диверсия «Интернационалки», и исторический катаклизм, вздыбивший архаические слои русского народного сознания и обративший их энергию против вестернизирующей власти – равно имперской и республиканской («февральской»). И какую-то часть исторического (с хронологическими сдвигами, обусловленными обширностью российских просторов) пути «Двенадцать» и «комиссары» («большевики» и «коммунисты» фольклора, отразившегося в «Чапаеве») прошагали вместе – что и уловлено Блоком и Шифферсом. Неслучайно российское историческое сознание до сих пор надтреснуто и неуверенно в своем отношении к этим событиям – и напрасно либеральная публицистика убеждает нас, что раскол проходит между «просвещенным» верхом и «невежественным» низом нации: его ощущали внутри себя многие из наиболее чутко слышащих «шум времени» русских – Блок, Платонов, евразийцы… Да и о. Павел Флоренский, от поношения со стороны которого Шифферс защищает Блока[1], говаривал про большевиков, что «изо всех существующих направлений они мне более всего приятны, потому что остальные отвратительны»[2].
Сохранился ли такой взгляд у Шифферса позднее? В некоторых важных отношениях, как представляется, да. Не говоря уже о том, что относительно глубочайшего водораздела между теми, кому всякая власть отвратительна, и государственниками, он всегда был с последними, Шифферс и к «партократии» относился не «по Авторханову»: партократия, по его убеждению, многократно высказанному в дневниках, была единственной силой, удерживающей единство страны (мистическое единство трех уделов Богородицы!) и потому выполняла важнейшую историческую миссию. В исторически обозримое время он ждал от партийных вождей не отказа от власти, а почина в общенародном покаянии. Да к тому же Шифферс разделял в отношении власть имущих то чувство, которое он так ценил в Пушкине и считал верным отношением «тайного царя» к «простолюдину», волею исторических судеб занявшего место правителя – сострадание.
Изменилось другое. В связи с мистическим опытом сопереживания мученическому подвигу Царской Семьи и результатами исторического расследования, неумолимо приводившими к первопричине «убийства святых», к отречению и аресту по решению Временного Правительства и к церковной санкции на эти деяния (изменению присяги), Шифферсу становится ясно, что «двенадцать» – соучастники измены и цареубийства, наряду с генералитетом, «Романовыми», интеллигенцией «Серебряного века» и архиереями, собиравшимися своим Собором тогда, когда «Господь пришел к Мальчику в Ипатьевский подвал»[3], и соборно убийство не осудившими.


[1] В «Алмазной Лавре» Флоренский, которого Шифферс обильно и любовно цитирует, в этой связи упомянут один раз (там, где речь идет о «староверческом» написании имени «Иисус» в «Двенадцати»), но в какой-то мере все, что говорится о «Двенадцати» и «Катилине» – полемика с известным текстом, обвиняющем Блока в демонизме и с большой убедительностью приписываемом Флоренскому (см. об этом исследование Е.В.Ивановой «Об атрибуции доклада “О Блоке”» (см. опубликованный в 2004 г. издательством «Языки славянской культуры» сборник «Флоренский и символисты», с. 633-661); Шифферс читал доклад в «Вестнике РСХД», где автором без оговорок был назван о. Павел.
[2] В своих беседах с художниками И.Ефимовым и Н.Симанович.
[3] Одна из записей в дневниковой тетради; эта мысль повторяется там часто. Ср. еще более жесткую формулировку: «Господь Иисус был вместе с Семьей в Ип. Подвале, а не на лже-Соборе отправивших их в Ип. Подвал» (март 1993).

старый усмехаюсь

Шифферс о рождении в смерть

Отец поставил мальчика на шахматный столик, поправил штанишки, которые задрались и смялись от неудобного сидения на шее, игриво спросил, чтобы все услышали ответ: Ну, а кем ты хочешь быть, старина?
Мальчик нашел среди курящих женщин мать, подождал, когда она стала смотреть только на него одного, сказал: Я хотел бы быть среди тех, кто сумел не родиться («Смертию смерть поправ. Книга первая. Автобиография», 1966-68).

Человек не может себе представить, чтобы плод, находящийся во чреве человеческой матери мог не родиться, хотя, конечно же, с точки зрения плода, нет для него более райского существования, чем в тепле и крови матери. Если представить себе, как плод изо всех своих силенок вцепился там в утробе за единственно реальное, что он познал, за чрево, чтобы не рождаться в жизнь иную, то станет ясной и привязанность человека в его нехотении перейти в жизнь богочеловеческую, жизнь вечную. Если плод задержится при рождении, то ребенок рождается мертвым. Именно, рождается в смерть, как мог родиться же в жизнь. И если сие первое рождение свершается безвольно, крещение в первую смерть для жизни проходит не по воле плода, то второе рождение, рождение духовное, рождение в Царство Харизмы, происходит актом вольным. Человек волен выбирать свое второе рождение, как рождение в жизнь богочеловеческую, или как рождение в смерть вторую апокалипсиса («Инок», 1969).

Collapse )
старый гляжу

Шифферс о трагедии: это для царей

Возрождение трагедии всегда говорило и говорит о высокой нравственной и духовной культуре народа, о времени в целом (Ромео и Джульетта, 1967)

… Ну вот, теперь пружина натянута до отказа. Дальше события будут разворачиваться сами собой. Этим и удобна трагедия – нужен лишь небольшой толчок, чтобы пустить в ход весь механизм, достаточно любого пустяка – мимолётного взгляда на проходящую по улице девушку, вдруг взмахнувшую руками, или честолюбивого желания, возникшего в одно прекрасное утро, в момент пробуждения, желания, похожего на внезапно проснувшийся аппетит, или неосторожного вопроса, который однажды вечером задаёшь самому себе… И всё! А потом остаётся одно: предоставить событиям идти своим чередом. Беспокоиться не о чем. Всё пойдёт само собой. Механизм сработан на совесть, хорошо смазан. Смерть, предательство, отчаяние уже здесь, наготове, и взрывы, и грозы, и безмолвие, все виды безмолвия: безмолвие конца, когда рука палача уже занесена; безмолвие начала, когда обнаженные любовники впервые, не смея пошевельнуться, лежат в тёмной комнате; [безмолвие], которое обрывает вопли толпы, окружающей победителя, как в кино, когда звук внезапно пропадает, - открытые рты беззвучно шевелятся, все крики – одна видимость, а победитель, уже побеждённый, одинок среди этого безмолвия…
          Трагедия – дело чистое, верное, она успокаивает… В драме – с предателями, с закоренелыми злодеями, с преследуемой невинностью, с мстителями, ньюфаундлендскими собаками, с проблесками надежды – умирать ужасно, смерть похожа на несчастный случай. Возможно, ещё удалось бы спастись, благородный юноша мог бы поспеть с жандармами вовремя. В трагедии чувствуешь себя спокойно. Прежде всего, тут все свои. В сущности, ведь никто не виноват! Не важно, что один убивает, а другой убит. Кому что выпадет. Трагедия успокаивает прежде всего потому, что знаешь: нет никакой надежды, даже самой паршивенькой; ты пойман, пойман, как крыса в ловушку, небо обрушивается на тебя, и остаётся только кричать – не стонать, не сетовать, а вопить во всю глотку то, что хотел сказать. Что прежде не было сказано и о чём, может быть, ещё даже не знаешь. А зачем? Чтобы сказать об этом самому себе, узнать об этом самому. В драме борются, потому что есть надежда выпутаться из беды. Это неблагородно, чересчур утилитарно. В трагедии борьба ведётся бескорыстно. Это для царей.
(Беглец из второй зоны, 1988)