February 28th, 2017

Еще раз о том, что делает Гартман

Продрался через очень важный раздел, посвященный пучку антиномий - всеобщее и единичное, целое (Allheit - переводчик не смог найти ничего лучше, чем неуклюжее "целокупность") и индивид, государство и партии, человечество и народы. Остановлюсь на каждом сегменте его рассуждений подробно, но прежде - снова о задаче в целом, какой я ее угадываю.
Первое. Гартман картирует пространство ценностей - смотрит на него "с высоты птичьего полета" (или, если угодно, "со спутника"). И, естественно, начинает с его разметки координатными линиями, они же основные границы. В качестве таковых он берет базовые ценностные антиномии.
Второе: то, как он работает с каждой антиномией. Сначала растягивает ее полюсами. Потом выясняет самоценность каждого полюса: скажем, есть ценность целого (общества), его масштабные цели и историческая роль, и есть ценность каждого индивида, личности, ее индивидуального пути. Обнаруживает, что это, действительно, антиномии, что в реальных жизненных ситуациях они вступают в конфликт (вспомним хотя бы Евгения и "Медного всадника"). Выявляет соотносительность антиномических крайностей и промежуточные образования на континууме, соединяющем полюса. И, наконец, рассматривает связь и отношения между различными антиномическими линиями.
Что остается для меня загадкой и детективным стимулом двигаться дальше - так это вопрос: как он от этой, по существу, структурно-функциональной организации аксио-пространства перейдет к самой ценностной морфологии или, как он выражается, материи?

(no subject)

Ты посмотри, какая в небе тишь!
Ночь обложила небо звездной данью.
В такие вот часы стоишь и говоришь
векам, истории и мирозданью.

Вдруг как-то дошло, что строчек в моей памяти больше всего этого поэта. Самых разных.

Милая, все мы немножко лошади,
каждый из нас по-своему лошадь.
Может быть, старая и не нуждалась в няньке
и т.д. до конца:
И все ей казалось, она жеребенок.
И стоило жить, и работать стоило!

В поцелуе рук ли, губ ли,
в дрожи тел ли близких мне
Алый цвет моих республик
тоже должен пламенеть!

А когда геликон, меднорожий, потный,
крикнул: "Плакса! Дура! Вытри!...
я встал,
шатаясь, полез через ноты,
сгибающиеся под ужасом пюпитры,
зачем-то крикнул:
«Боже!»,
бросился на деревянную шею:
«Знаете что, скрипка?
Мы ужасно похожи:
я вот тоже
ору —
а доказать ничего не умею!»

А все почему? Отец любил очень, читал вслух. До сих пор воспринимаю его голосом...

Я вошел в парикмахерскую
и сказал спокойно:
"Будьте добры, причешите мне уши..."