February 4th, 2017

Про идеал 45: два рода идеалов

В дополнение к предыдущему посту.
Идеал 1 полностью апофатичен, о нем нам нечего ни сказать, ни подумать - развитие в неопределимое будущее. Это, однако, не означает полное безразличие, "все равно что". Нет, "все выше и выше, и выше..." в "небеса", но ... см. выше.
Идеал 2, напротив, открыт для работы воображения и для соревнования в оном. Здесь-то и подвизается армия фантастов и утопистов.
сплю

Гартман о христианстве

Христианство также не свободно от эвдемонизма. Его приносит вера в потустороннее. Сколь бы малым ни было ее христианское происхождение, раннее христианство все-таки приняло ее, а с ней и большую часть укорененной в ней морали потусторонности. Вечная награда и вечная кара ждут человека в иной жизни. Что он посеет здесь, то пожнет там. Доброму уготовано блаженство. В сравнении с ним исчезают страдания этого времени, но также и его ценности. Обесценивание посюсторонней жизни — обратная сторона телеологии потустороннего. Даже благость человека в этой жизни находит свою ценность лишь в бессмертии души и в ее определенности к жизни вечной.
Как ни поворачивай это учение, как ни рассматривай его в качестве внешней, исторически обусловленной формы, которая не затрагивает сущности христианской этики, морали любви к ближнему,— все-таки нельзя не признать, что для общей картины христианского мировоззрения оно глубоко характерно, проходит сквозь все его ведущие понятия, и может быть удалено из него только искусственным путем. Но точно так же нельзя оспорить то, что его основная структура эвдемонична, представляет собой эвдемонизм потусторонности. Можно сказать и больше: несмотря на социально-этические тенденции изначального христианства это — индивидуальный эвдемонизм. Не о спасении души ближнего должен заботиться отдельный человек, но в первую очередь всегда только о спасении своей души: «со страхом и трепетом совершайте свое спасение» (Фил. 2,12). Так как мораль любви к ближнему связывается с благами посюсторонней жизни, и с поведением человека в ней, то это не есть какая-то непоследовательность. Человек, заботясь о ближнем на Земле, одновременно заботится и о спасении собственной души. Если бы он хотел перевернуть это отношение и думал бы в первую очередь о спасении души ближнего, то ему в первую очередь была бы важна любовь к ближнему, которую бы испытывал сам ближний, а не собственная. Альтруизм в посюсторонней жизни есть одновременно эгоизм в отношении потустороннего мира. Здесь та точка, в которой христианин необходимо должен быть эгоистом и эвдемонистом на основе своей религиозной метафизики потусторонности.
Это не внешний придаток христианской этики, но самая ее суть. Человек ответственен перед Богом за свои действия, но только за свои собственные. Действия другого человека не зависят от его воления. Таким образом, заботиться он может только о собственном спасении.
Наиболее отчетливо эвдемонизм отражается в христианском аскетизме, анахоретстве, мученичестве. Стяжать богатства небесные является для христианина фактически важнейшей задачей в жизни, а отнюдь не только иносказанием. Даже Павлово оправдание через веру, противостоящее всей подвижнической святости и собственным заслугам человека, ничего в этом не меняет.
просыпаюсь лицо

Гартман: Платон против Канта

Для Канта нравственный закон творится волей трансцендентального субъекта. Гартман так излагает его аргументацию:

Для него существуют лишь две возможности: либо принцип происходит из внешнего мира, из вещей, природы, либо он происходит из разума. В первом случае он «эмпиричен», ему недостает всеобщности и самостоятельности (автономии) по сравнению с категориями и законами природы, и, кроме того, он является только лишь «гипотетическим императивом», не собственно заповедью, которая могла бы установить себя в противоположность естественным тенденциям. Если же он происходит из разума, то он всеобщ, априорен, является безусловным «категорическим» императивом, то есть подлинной заповедью, и независим, автономен в отношении всех законов природы, и даже превосходит их.

Следуя той же логике, должен вроде бы решаться и центральный для Гартмана вопрос о ценностях:

В каждой ценности в принципе существуют обе эти возможности. В каждой единичной ценности они повторяются вновь как альтернатива эмпирического ценностного релятивизма и трансцендентального ценностного априоризма. Кантовский вопрос, таким образом, помещает нас в центр фундаментальной систематической проблемы сущности ценностей. Кроме того, он делает исторически возможным предметное развертывание этой проблемы.

Но Гартман не согласен и ловит Канта на ошибке:

Collapse )