January 22nd, 2017

Гартман про знание о незнании

Из перечисляемых Гартманом апорий познания две особенно интересны:

Как возможно, что мы имеем знание о том, что мы не знаем? Подобное находится во всяком состоянии проблемы. Сознание проблемы есть познание непознанного как такового. Это существует, очевидно, по эту сторону объективности. И все же есть сущее, о котором позже спросили и имеющее отношение к предмету вопроса. Итак, есть ли объективность трансобъективного, в котором трансобъективность не снята, а остается сохраненной? И как она возможна?

Ведь проблема - это не просто тупик, когда останавливаешься в растерянности, тупишь. Это продуктивная ситуация, которую даже специально создают (проблематизация), и техники для этого есть. Но метафизически это остается непонятным.

И в развитие предыдущего: как возможно решание проблемы?

Проблема приходит к решению, сознание неадекватности к адекватности. Познание не успокаивается. Но как возможно привести непознанное к познанному, трансобъективное к объективному? Или по-другому спросить: как может познание спонтанно двигаться в осознании проблемы к как бы предварительно намеченному предмету? Как может оно приближаться к пониманию?

Гартман о непознаваемом

Метафизические проблемы таковы, что неразрешимы без остатка. Это означает, выражаясь теоретико-познавательно, что существуют такие проблемы, предмет которых содержит трансинтеллигибельный остаток. Познание трансцендирует на установку подобных проблем самих по себе. Оно вынуждено последовательно это делать, так как проблемы, которые ему выпадают, не им создаются. Они создаются благодаря так-бытию мира, в котором оно находится. Оно не может их отклонить, но не может также решить, оно должно их признавать и терпеливо ожидать.

Гартман о математическом рейдерстве в естествознании

Теорию относительности можно оценивать как попытку традиционно-количественного базиса точного понимания проникнуть в область качественно-онтического фундамента физически реального - вплоть до категориальной сущности пространства, времени, материи и т. д. Математическая ценность теории, взятая чисто в себе, не ставится под сомнение этой смелостью, но можно усомниться в справедливости ее метафизических выводов. Такая теория, выходя за пределы чисто измерительных задач, релятивирует субстрат измерения, находит свою архимедовскую точку опоры в онтологически вторичном и полученные здесь следствия навязывает онтологически первичному. Это крайне поучительно с точки зрения скрытой метафизики количественного метода вообще.

При этом происходит принципиальное превышение границ математического мышления, его экспансия в область проблем природы. Это мышление затрагивает основу реального предмета, превращает субстраты (измеряемые) в отношения и не замечает, что отношения без субстрата являются только отношениями без отношений... отношениями ничто, т. е. вообще никакими отношениями. Для философского мышления эта пустая релятивность является хорошо известным тупиком; позитивно-научному мышлению он настолько нов, что оно не смогло его еще распознать.


Ценя красоту эйнштейновских конструкций (частная теория относительности), всегда с недоверием к ним относился как к изображению реальности.