September 18th, 2008

радуюсь

Климент (21) и Гуссерль

Обсуждается подборка фрагментов из 5-ой книги «Стромат», посвященная движению к Богу. «Бог всего» – пишет Климент – непостижим и невыразим, «превыше всякого звука речи и всего мыслимого» (5.65.2). Человеку, однако, открыт путь «приближения к восприятию умом Вседержителя» (5.71.3) – через «отстранение от тела и его страстей». Это движение стадиально.
Сначала устраняются плотские страсти, и чувственное восприятие, очищенное от желания, незаинтересованно воспринимает природные качества вещей вещей (это очень похоже на то, как позднейшие философы, Кант скажем, мыслили эстетическое восприятие).
«Устранив их, – цитирую Шуфрина, – приходят к созерцанию объектов, промежуточных между чувственно-воспринимаемыми и умозрительными; таковы чистые формы, изучаемые в геометрии». Климент: «посредством анализа… отнимают от тела его естественные качества, совлекая также и протяжение, составляющее его глубину, и то, что составляет его ширину, и, наконец, то, что составляет его длину» (5.71.2); но этим и занимается геометрия («Эта наука…ведет нас к нахождению длины без ширины, поверхности без толщины и точки, не имеющей частей; и от объектов чувств переносит к объектам ума» – 6.90.4). Геометрические формы, с которыми мы имеем дело на этом этапе, стоят как бы между объектами чувственно-воспринимаемыми и объектами умозрительными, воспринимаемыми «голым умом» (5.67.3). Дальнейший «анализ» приводит ум к созерцанию математической точки, которая, не имея иных телесных качеств, все же характеризуюется положением. «Совлечение» с объекта и этого признака телесности оставляет нас перед лицом объекта чисто умственного созерцания – монады . Поскольку ум затем обнажает монаду от всякого покрова чувственной телесности. И это еще не все: предстоит еще отнять у монады свойства, «присущие вещам, называемым бестелесными» (предположительно душам). Тогда, – продолжает Климент, – мы вбросим себя в величину {или: величие} (megethos) Христа и оттуда, через святость, будем выходить в зияние…».
Обсуждение самого дальнейшего движения (там-то и будут главные результаты нового прочтения этих фрагментов) – позднее. А сейчас заглянем в примечание, посвященное «анализу».
Климент употребляет греческое слово analysis, более-менее синонимичное другому слову, aphairesis (отвлечение, абстрагирование), которое было техническим термином для постижения Бога через последовательное отрицание характеристик у средних платоников (ссылка на «Учебник платоновской философии» Алкиноя) и восходит, по всей видимости, к Аристотелю; у последнего, правда, речь шла не об «отрицательном богословии», а об осмыслении материи (Мет. 1029а17-19). Но в 8-ой книге «Стромат» (ее нет в русском переводе) Климент определяет analysis как метод интуитивного постижения самоочевидного (ta eks heautōn pista). Если же принять предложенный олдним из знатоков перевод «редукция», то напрашивается аналогия… с феноменологической редукцией Гуссерля! Неплохая перекличка через тысячу семьсот лет, не правда ли?

что такое "обыватель"?

Приходится таки участвовать в разговорах о внешней политике, хотя и чувствую себя в этом полным профаном. Но меня тут интересует не столько предмет, сколько способы обсуждения, подходы и, главное, те предвзятости, априорные предпосылки, которые побуждают людей думать так, а не иначе. Потому что собеседники-то - тоже профаны (будь специалист я бы раскрыл уши и слушал), а значит, восполняют незнание и отсутствие разумных доводов чем-то внерациональным.
Вот во вчерашнем разговоре много чего было наговорено и почти все недостаточно достоверно (факты) и недостаточно убедительно (доводы). Но в конце был момент обнаружения базового, определяющего, но обычно не обсуждаемого.
Я тут сыграл роль провокативную: высказал суждение, которое сам-то принимаю с существенными оговорками. Я сказал, что в условиях, когда человек - профан, т.е. не осведомлен о ситуации и не владеет умением ее анализировать, он должен не вмешиваться и предоставить действовать специалисту, ну а, практически, тому, кому это по должности положено. И это вполне относится к внешней политике. Я тут становлюсь ОБЫВАТЕЛЕМ, для которого в условиях выше обозначенных естественно поддерживать свое правительство. И то, что при этом у него нет гарантий, что он на правой стороне, его не должно смущать. Нужно идти воевать, даже если ты не уверен, что твои в этой войне правы. Ну, понятно, что всему есть пределы, когда человек уже не может оставаться обывателем... Но в норме...
Легко догадаться, что мне возражали. И особенно интересным для меня было возражение, в котором использовалось то же слово - "обыватель", - но в него был вложен совсем другой смысл. Мой оппонент (разъяренный, надо сказать, моими словами) кричал, что обыватель - это тот, кто думает о своей семье, своих детях и их будущем. И вот таких обывателей должно быть возможно больше, чтобы не позволять играть нашими судьбами и т.д (чтобы "мешать царям друг с другом воевать" - вспомнился мне Пушкин).
И ведь, смотрите как интересно, его обывателю тоже не нужно быть ни специалистом по внешней политике, ни информированным геополитически, чтобы руководствоваться БЛИЖАЙШИМИ интересами своими и своей семьи...
В долгосрочном плане он, правда, может ошибиться. Решение стратегических, исторических проблем вообще не дело обывателя (в обоих смыслах).
радуюсь лицо

Кллимент 22: о монаде

Прежде, чем мы дерзнем двигаться за мыслью Климента в "величие Христа" и "зияние" "Первой Причины", задержимся на монаде.
Климент (5.93.4 - 94.1) припоминает, чему учила "варварская философия": ей "не чужды" понятия чувственно воспринимаемого и умопостигаемого миров. "Первый из них имеет характер первообраза (archetypos), второй же является образом того, что именуется образцом (paradeigma). И, если первый, умопостигаемый, именуется монадой, то второй, чувственно воспринимаемый - это гексада. Ведь, согласно пифагорейцам, число шесть связано с браком и означает порождающее начало, в то время как монада включает в себя невидимое небо, невидимую землю и свет разума. "В начале, - сказано, - Бог сотворил небо и землю. Земля же была безвидна". И далее: "И сказал Бог: да будет свет. И стал свет". Сотворение же чувственного твердого неба (ведь твердое чувственно воспринимаемо) описано как создание видимой земли и зримого света".
Климент, таким образом, усваивая пифагорейско-платоновский язык, описывает монаду как умопостигаемый прообраз мира и вместилище прообразов (архетипов), идей всего, что в этом мире есть. Именно ее он, по-видимому, именует "началом всех вещей" ("трудно найти начало всех вещей" - 5.81.4) и "областью (chōra) Божией" (5.73.3). Она сама не принадлежит чувственному миру - потому и пришлось добираться до нее, совлекая все чувственные "одежды", чтобы - только сейчас обратил внимание на эротический характер метафорики - "голый ум" встретился с лишенной покровов монадой...
радуюсь лицо

Климент 23: целое в непрямом смысле

В 21-ом посте речь шла об освобождении искомого от характеристик, свойственных телам и бестелесным сущностям. К их числу относится и целость. Однако то, как с этим атрибутом поступает Климент, отличается от обычного пути постижения через отрицание.

Нельзя даже сказать, что Оно в прямом смысле (orthōs) целое. Ибо Оно считается целым (to holon) ввиду Его величины {или: величия} (megethei), и [Оно] {или: [ещё]} есть (kai esti) Отец всего {или: вселенной} (tōn holōn) (5.81.5).

(Обращаю внимание на оставленные варианты перевода – это работает! Для того, чтобы в своих выводах оставаться максимально свободным от утвердившихся интерпретаций, нужно оставлять в поле внимания и все варианты перевода, не исключаемые текстом и контекстом).

Климент, напомним, опирается на 1-ую гипотезы платоновского «Парменида». Но, во-первых, как уже выяснилось из анализа его рассуждения Шуфриным (http://gignomai.livejournal.com/134316.html), вывод, что Единое не есть целое (поскольку быть целым значит иметь части), не необходим для логики рассуждения Климента. Во-вторых, в отличие от Платона, Климент не утверждает, что Единое не является целым в том смысле, что оно не имеет частей. У него обсуждаемое «считается целым», но не в прямом смысле, а в смысле, который задается тем, что у него есть величина.

{В этом месте я посмотрел свои посты о Клименте, сделанные до летней поездки, и увидел, что обо всем этом я уже писал – см. особенно http://gignomai.livejournal.com/122973.html, где приведена и вся ключевая цитата. Но что делать, если я такой беспамятный! Перечитываю и излагаю заново, глядишь, что-нибудь новое замечу…).

Тут Шуфрин отсылает нас к Аристотелю (Физ. 206 b3-207 a23) с его представлением о потенциальной бесконечности, величине, бесконечно стремящейся к пределу (эта возможность обусловлена ее бесконечной делимостью), но его не достигающей и в себя не включающей. Вот она является целой (т.е. той величиной, к которой стремится) потенциально, «не в прямом смысле», в силу «великости», но не является таковой в смысле прямом.

А отсюда следуют важнейшие выводы относительно того, как устроена «область Божия»…