gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Category:

ОТЕЦ 40: 1940-41 (1)

Тут такая ситуация. Вот кончилась, как я писал уже, тетрадка. Я к этому моменту более-менее разложил по годам многолетние отцрвские записи - он, впрочем, и сам уже явно наводил порядок: записи за военные и первые послевоенные годы (в записных книжках) разложены по картонным футлярам, люди старших поколений их вспомнят, в которые тома подписных изданий вкладывались; и надписи карандашом: 1942, 1943 и т.д. Но осталась пачка листков - хочется назвать их перфокартами, но я не уверен - длинненькие такие с рядами цифр на них с одной стороны. А другая - пустая, на ней папа и писал. Они не датированы, но некоторые из них совпадают с теми, что я уже напечатал, датированными 1939-40 гг., а другие по содержанию явно относятся ко времени после 22 июня 1941...
В общем, я решил печатать их пока в произвольном порядке.

Вчера я подумала: а вдруг всё это сон. Проснусь я завтра… войны нет и в помине
(Борис со мной) [Чьи слова и что за Борис – непонятно]

Центр. сквер под огородом. «Берегите огород. Картофель для Красной армии».

Желябов считал, что 3-х недель достаточно, чтобы перенести любое личное несчастье.

Разлука. Мелкая накипь, притупляющая остроту чувств исчезает.

Разбудили и говорят: «Вставай, матка, буди ребят, дом поджигать будем. Я близнецов-новорожденных на руки. Рядом старшая.
Они веники в ведро с керосином и подожгли.
Вышли мы из избы. Старшая тоже на спину влезла. Оступилась я, и все четверо в занесенный снегом овраг, по горло. Рядом дом собственный горит. У колодца остальые собрались. Увидели нас. Бегут на помощь. Мороз. Всё, окоченеем. Но только когда ушли немцы, решились пойти греться к собственным избам.
У головешек собственного дома обсушила я своих ребят и сидели мы у них, пока не подошли наши.

Речной трамвай. На коленях инкубаторный цыпленок, купленный на выставке за 2 р.
«Живем мы на 4-м этаже. Вот везу его в Парк Культуры, пусть по травке побегает».
Изредка вынимает из коробочки: «Пусть воздухом подыхает».

Мне говорят «Ложись на полатях», а я не знаю, куда ложиться. Слово знакомое, а где они, полати – не знаю.

Ночь для слепого лучше, т.к. она зрячего приближает к нему, лишая того преимуществ зрения.

Привычка к лишениям делает человека более холодным к чужим страданиям («Он тоже сможет перенести эти страдания, как переношу их я»).

Хорошо, что сегодня (на небе) луна, и хорошо, что она взялась (кто ее уговорил? а я б ее заставил) провожать нас до города. А когда мы вошли в город, она забежала вперед и мы шли домой по совсем светлым улицам.

Утром, с заспанками в глазах, она ему нравилась больше, чем собравшаяся в гости или в театр. Еще больше она нравилась ему после купания, в простой косынке, в сарафане, босая. Свежая и простая, как на карточке, подаренной ему в школе.

«Нету хлебушка, Таня».
«А я и не прошу хлебушка, ты мне корочку дай!».

Лежит голенький в жарко натопленной сибирской комнате.

Разве такую луну удержишь долго на небе, светлым колобком она прокатилась по небу, юркнула за какую-то тучку и нет ее. На нынешнем языке: луна дезертировала с осветительного фронта.

Кровлю ценишь в дождь, черный хлеб в голод, колодезную воду в жару.
(И наше время подойдет).

Когда дочери дали печенье, она сказала: мыло.

Письма Нефедова можно дополнить сахаровским «У нас сладкого не дают».
Нам зубы чистить не с чего. Они у нас не мараются: счищать <?> нечего.

 

Tags: история, отец, память
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 4 comments