Мейясу читает Бергсона, чтобы понять Делёза (3)

4. Возвращение к чистому восприятию

Как мыслить чистое восприятие без сокращающей памяти? Вернёмся к тем соображениям, которые побудили Бергсона ввести идею сокращения. Эти соображения, по размышлении, можно свести к одному факту: а именно к тому, что наука о материи членит минимально сознаваемые длительности на чрезвычайно краткие события – световые колебания. Именно на эту колебательную природу материи опирается теория сокращающей памяти при объяснении процесса, который преобразует для нас материальное состояние в отдельные качества. Но есть ли в этом факте что-то, что сама по себе теория образа может не принимать во внимание? Трудность, видимо, связана с тем, что образ – образ восприятия или цвета – должен содержать множество других образов – образов «вибратомогенов» (vibrathomogenes). Но если образ должен явить нам материю такой, какова она сама по себе, не должно ли явить себя нам и это замечательное колебание? Поскольку же это не так, приходится признать, что, постигая мир, мы совершаем нечто, что его изменяет.
Но Бергсон сам помогает нам легко ответить на это возражение: не сказал ли он нам, что теория образа предполагает, что в материи содержится куда больше, нежели в представлении? Не построил ли он свой имманентизм на том факте, что материя не просто от­лична от представления, но больше него. Если это принять, что тогда препятствует нам усвоить материи все образы, которые мы можем из неё извлечь? Ведь если материя – это множество красочных образов, ничто не помешает нам сказать, что она, кроме того, есть, и множество об­разов, в которых качества больше не имеют места: ничто не мешает нам мыслить материю как совокупность всех образов, которые мы могли бы иметь на всяком отрезке времени, и, конечно, пространства. В этом, повторим, и состояла мощь вычитающей теории чи­стого восприятия: вещь в себе – это все точки зрения, с которых она может быть увидена: от самых приближённых, когда видны ее тон­чайшие детали, до самых удалённых. Но в таком случае, почему бы не сказать того же и о световой материи: что свет – это все образы, в которых он может быть представлен, как цвета спектра, так и как однородные колебания? Ничто не мешает нам отнести к материи-образу обе эти точки зрения: характеризуя его как однородный и – равным образом – как неоднородный, как воспринимаемый образ и как представление, полученное в эксперименте, как цвет и как колебания. Но это равносильно тому, чтобы просто сказать о материи, что она состоит из совершенно различных образов, соответствующих различным временным и пространственным масштабам. Другими словами, это позволяет отнести к материи все ритмы длительности и рассматривать человеческое восприятие не как количественное сокра­щение материального, а как выбор одного из ритмов материи, которая как совокупность образов содержит в себе все и каждый из них.

5.Вычитательная модель

С этого момента, мы можем начать разбираться, в какой могла бы быть чисто вычитательная модель, извлеченная из «Материи и Памяти» – мо­дель вычитаний без сокращений.
Вот два постулата, с которых мы начнём:

1. Материя составлена из образов. Эти образы сообщаются друг с другом, по законам, которые мы отождествляем с законами при­роды. Это сообщение мы обозначим термином «поток» – поток, посредством которого образы получают друг от друга и сообщают друг другу движение. Материя, в таком случае, есть множественность одновременно качественная и количественная, многоцветная и однородная.

Мы можем далее согласится со следующей терминологией: мы бу­дем называть неоднородной множественность, которая не просто каче­ственна, но одновременно качественна и количественна. Если однородность по-прежнему отождествляется с количеством, то неоднородность больше не отождествляется с качеством. Неоднородное белее неоднородно, чем качество, поскольку охватывает не только различия между разными качествами, но и различия между количествами, и общее различие между качеством и количеством.

2. К этим образам, связанным друг с другом потоками, мы должны добавить преграды, разрезы, которые с точки зрения образов не озна­чают не более, чем локальную изоляцию – их становление поверхностными. Здесь, мы ясности ради отступим от строгого следования бергсоновской теории: вместо того чтобы сказать, что разрежение образов в восприятии обязано тому факту, что живое пропускает через себя массу образов, удерживая лишь некоторые из них, мы скажем, что это разрежение обусловлено разрезами, заграждениям, которые позволяют лишь некоторым потокам проникнуть в сознание. Главное остаётся: восприятие, в любом случае, по-прежнему мыслится как разрежение материи.

Мы можем сформулировать эти два постулата более точно, включив оба в следующее высказывание: налицо становление, а становление – это потоки и их прерывание. Это утверждение позволяет нам, далее, сказать следующее: потока недостаточно, чтобы имело место становление – для этого нужна еще и преграда. Потоки, конечно, передают движение, но это движение не есть становление, в том смысле, что, управляемое законами природы, оно связывает один образ с другим согласно необходимости, которой в некотором роде пропитано реальное. Поскольку же всякая вещь законосообразно связана со всякой дру­гой, познания одного образа нам в принципе достаточно, чтобы определить настоящее, прошлое и будущее движение всех других - и это в такой степени справедливо, что стирается само различие между тремя измерениями времени – в пользу постоянной сети передачи движений. Мы имеем с неподвижность, сложенную из движений, подобно неподвижности мощной струи воды, в которой непрерывное движение материи порождает не­прерывную подвижности формы. Потоки, предоставленные самим себе, суть как раз такая чистая подвижность, обездвиживающая себя тем са­мым, что ни одно препятствие не преграждает их развёртывание: они связуют между собой все вещи, управляемые незыблемыми законами.
Чтобы имело место становление, нечто должно случиться, а чтобы нечто случилось, недостаточно того, чтобы это нечто произошло – напротив, должно случиться так, что нечто не происходит: должен быть разрыв. Это единственный способ ввести становление в материю, не вводя чего-либо иного, помимо материи; это единственный способ для нас удержать делёзовскую «магическую формулу: ПЛЮРАЛИЗМ = М О- НИЗМ»^[1], не дав ей увести нас обратно к дуализму. Мо­низм неоднородной материи должен впустить в себя плюрализм событийности, избежав, при всём при том, впускания чего-либо иного, помимо мате­рии – то есть, не допустив онтологической дуальности.
Давайте посмотрим, как возможна такая операция. Условием присут­ствия тут становления является то, что произведено такое изменение, которое не может быть сведено к материальному потоку. Это вынуждает нас принять следующий тезис: должно существовать становление самих прерываний. Должно быть так, что изменяются прерывания. Но как такое изменение мыслимо? В виду вышесказанного, это может произойти одним способом: прерывания потока должны перемещать­ся вдоль линий потока.
Таким образом, мы получаем схему 1:


Схема 1: Прерывания потока и поток прерываний

Здесь мы можем видеть, что становление – это всегда два становле­ния: чтобы имело место становление, становление должно стано­виться дважды: как поток образов и как поток прерываний образов. Ста­новление, соответственно, складывается из двух «устремлений» («arrowings»), что, однако, не приводит ни к какому онтологическому дуализму. Первая стрела – стрела потока. И только вторая стрелка вводит становление. Через это двойное устремление, теперь, можно осуществить пересадку бергсонианского мотива образа на стоический мотив бестелесного, использованный Делёзом в «Логике Смысла»^[2]. Мы, таким образом, дублируем временное измерение потока, Хронос, и временное измерение прерываний, Эон. Что даёт нам право использовать не только язык стоиков, но и терминологию, которой пользуется Делёз в «Логике Смысла»? Две вещи:

1. Во-первых, мы знаем, что в оппозиции Эона и Хроноса в «Логике Смысла» проявляется различие между темпоральностью глубинных причин, темпоральностью телесных смесей и темпоральностью бестелесных событий. Этому различению как раз и соответствует ранее введенное нами двойное устремление: потоки суть динамические смеси материи, а преграды суть бестелесные, поскольку нисколько не материальны. Вдобавок к этому, становление прерываний – это становление, которое поднимается на поверхность из глу­бины образов, поскольку в результате прерывания материя становится поверхностной, редуцируется к своей оболочке в восприятии. Так что мы теперь можем с полным правом подхватить восклица­ние Делёза, относящееся к бестелесным: “Теперь всё возвращается к поверхности”²⁰.


2. Во-вторых, мы можем от нести к Эону, переопределён­ному как смещение разрывов, свойство, гомологичное свойству делёзовского Эона, а именно: событийность, понятую как уникальное Событие, в кото­ром сообщаются все события, «одномоментное утверждение всех шансов», «все выпадения кости в одном броске».^[3] Фактически, чтобы мыслить процесс перемещения прерываний, чтобы мыслить время, в котором происходит их изменение, нам следует отказаться от какой-либо формы материального объяснения.

Если бы смещение разрыва происходило по законам материи, оно, как и любое другое движение, сводилось бы к потоку – и никакого становления бы не было. Если же становление имеет место, его не объяснить никаким физическим законом. Ни детерминизм, ни вероятностные законы – ни одна из двух парадигм, используемых для объяснения материальных процессов – не годится для объяснения смещения бестелес­ных. Так что, если мы захотели бы сказать что-то положительное о становлении разрывов, нам пришлось бы постули­ровать, что мы здесь имеем дело со случайным событием, но таким, которое не подлежит вероятностному расчету, поскольку это результат уникального броска костей – изо всей вечности на неизменный стол потоков^[4].