Мейясу читает Бергсона, чтобы понять Делёза (2)

3. Память-сокращение

Давайте вернёмся к нашему изначальному проекту. Перспектива, принятая нами такова: попытаться показать, что теория чистого вос­приятия лучше, чем остальная часть «Материи и Памя­ти», отвечает требованиям анти-кантианской имманенции. Но чтобы защитить этот тезис нужно продемонстрировать, как это требование оказывается нарушенным в тот момент, когда Бергсон эту тео­рию, которая отказывается видеть какую-либо существенную разницу между материей и восприятием, превращает в теорию, которая верна в принципе, но не фактически – на том основании, что восприятие фактически всегда смешано с памятью. Наша задача – выяснить, почему требование имманенции необходимо связан с тем, что эта теория верна не только в принципе, но также и фактически – и попытаться показать, как можно отстоять это утверждение.
Итак, согласно Бергсону, тождество восприятия с воспринятым объектом имеет место в принципе, но не фактически. И это потому, что реальное и квази-мгновенное созерцание, на котором основывается наше восприятие, «это пустяк в сравне­нии со всем тем, что вносит в него память»^[1]. Но тут Бергсон вво­дит два типа памяти.
Речь, однако, идет не о знаменитом различении двух видов памяти во второй главе – не о па­мяти-привычке, свойственной двигательным механизмам тел, и памятными образами собственно ментальной памяти. Это, интересующее нас различение, которое вводится уже в первой главе, относится к внутреннему содержанию памяти, актуализированной самим умом. При этом внутри ментальной памяти различаются две ее формы, которые эта память принимает, смешиваясь с восприятием. Эти две памяти можно назвать памятью-воспоминанием и памятью-сокращением.
Память-воспоминание, соединяясь с восприятием, образует сложный процесс, делающий возможным то, что Бергсон во второй главе называет «внима­тельным восприятием». Суть ее в том, что каждый памятный образ, могущий послужить интерпретации нашего текущего восприятия, так тесно переплетается с ним, что мы уже не в состоянии различить, что здесь восприятие, а что – память. Пример, ко­торый приводит Бергсон – чтения, которое, по его словам, подобно прорицанию: мы не просто пассивно воспринимаем знаки на странице; ум, на основании множества характер­ных признаков, заполняет интервалы образами памяти, проецируя их на бумагу и замещая ими печатные знаки. Действие же второго типа памяти, причастного восприятию, состоит не в оплодотворении настоящего памятью прошлого, а в конституировании самого насто­ящего; это – память-сокращение. Дело в том, что сколь бы кратким ни было восприятие, оно всегда имеет некоторую длительность и потому требует усилия памяти, чтобы длить каждое из множества мгновений, соединяя его с другим. Таким образом, пишет Бергсон, то, что «память, в этих двух формах, облекает пеленой воспоминаний тело непосредственного восприятия и стягивает множественность внешних моментов в единое внутреннее мгновение, и составляет основной вклад ин­дивидуального сознания в восприятие, субъективную сторону нашего познания вещей»^[2].
Проблема познания материи, соответственно, может быть поставлена следующим образом: видимо, наше восприятие (это и было решающим прорывом, сделанным в первой главе) встречается напрямую с материей как таковой. В объекте мы воспринимаем образ сам по себе, каков он действительно есть. Материя не содержит в себе никаких глубин, никаких скрытых сто­рон. В этом смысле, бергсоновский имманентизм прочно держался того, что материя дана целиком, такой, какова она есть, так что совсем не остается места для вещи в себе, недоступной познанию, для скрытой трансценденции. И, более того, мир не имманентен сознанию, это не трансценденция-в-имманенции, как объективность у Гуссерля.
Наоборот, по Бергсону, это сознание скользит по поверхности ма­терии как таковой, тогда как материя и есть то, что она есть для постигающего ее здравого смысла. Похоже, однако, что с введением памяти Бергсон сильно отходит от позиции здравого смысла. Поскольку с этого момента материя становится тем, что остаётся от восприятия после вычитания того, что память, в двух её формах, постоянно в него вносит.
Получается, таким образом, что эта поправка радикально искажает бергсоновский имманентизм, и не за счет введения памя­ти-воспоминания, а, скорее, за счет введения памяти-сокращения. Действительно, память-воспоминание не исключает возможности созерцания материи как таковой. Проявив достаточно внимания к воспринима­емому объекту, мы можем сделать так, что стереотипы прошлого не скроют от нас реальную вещь во всей ее особости. Именно это мы, к примеру, делаем при вычитке текста: заставляем себя читать слова такими, какими они напи­саны, а такими, как мы знаем, что они написаны. Усилия концентра­ции оказывается в принципе достаточно, чтобы убрать завесу, ко­торую память-воспоминание накидывает на непосредственное восприятие, и тем самым освободить материю от воздействия механизмов узнавания. При этом имманентизм чистого восприятия остается не затронут прибавлением памяти-воспоминания. Но мы полагаем, что это не так в отношении па­мяти-сокращения. Чтобы понять почему это так, мы должны сначала поточнее представить, что из себя представляет эта вторая форма, а главное, в чём заключается операция извлечения, посред­ством которой эта память изымается из восприятия, с которым она предположительно смешана. Существенные характеристики этой второй формы памяти описаны в четвёртой и последней главах «Материи и Па­мяти».
Сокращающая память появляется в бергсоновской теории ритма длительностей. Бергсон вводит этот ритм на важном и хорошо известном примере: световых колебаний. За се­кунду, он пишет, красный свет совершает 400 триллионов колебаний – иными словами, огромное число событий, перечисление которых заняло бы не менее 25000 лет, будь каждое колебание до­статочно продолжительным, чтобы достичь нашего сознания. То есть мы осуществляем невероятное сокращение материальной реальности, когда в течение одного мгновения воспринимаем то, что заключает внутри себя огромное число событий. Именно эта работа сокращения и порождает качества. Согласно Бергсону, разнородностью качеств мы обязаны сокращению однородных – и потому исчисляемых – колебаний, из которых и состоит материя.
Процитируем ключевой пассаж:
«Нетрудно понять, что <...> несводимость друг к другу двух воспринимаемых цветов связана главным образом с малой длительно­стью промежутка, в который оказываются втиснуты миллиарды колебаний, совершающихся в од­но из мгновений? Если бы мы могли растянуть эту длительность, т.е. прожить её в медленнее, разве мы не увидели бы по мере замедления, как цвета блекнут и расплываются в последовательные впечатления, ещё окрашенные, ко­нечно, но все больше и больше приближающиеся к тому, чтоб превратиться в чистые колебания? В тех случаях, когда мы имеем ритм достаточно замедленный, чтобы соответствовать привычкам нашего сознания, — как, например, в низких звуках музыкальной шкалы — не чувствуем ли мы, что воспри­нимаемое качество само распадается на последова­тельные колебания, связанные воедино внутренней непрерывностью?»^[3].
Иными словами, что представляет собой материя как таковая, можно понять с помощью некоторого мыслительного эксперимента – независимо от того, принимаем мы или нет идею изменчивости ритмов длительности, или идею сте­пени напряжения, как её называет Бергсон, – эксперимента, в котором мы должны в форме отдельных качеств совокупно воспринимать огромное число событий, представляющих в материи то множеству мгновений, на которые растягиваются эти качества. Чем медленнее ритм, тем более отчетливо разделяются мате­риальные события и тем «разбавленными» становятся качества, по мере того как они заметно рассеиваются по ходу временной последовательности. По­нятие ритма, таким образом, даёт нам возможность понять то, что можно назвать «конкретной шкалой темпоральностей». Мы живём в пределах лишь одной части этой шкалы – где масштабы несоизмеримо больше атомных и несоизмеримо меньше галактических. Мы, таким образом, существуем в таком диапазоне длительностей, в таком ритме течения времени, что это делает нас неспособными сознавать какое-либо со­бытие, длящееся меньше двух миллионных секунды, тогда для световой материи этой длительности достаточно, чтобы произвести миллионы колебаний, т.е. миллионы отдельных событий.

4. Критика Памяти-сокращения
Мы будем называть «сдерживанием» (detension)^[4] операцию, противоположную сокращению, посредством которой Берг­сон «разворачивает» качественно определенный продукт памяти, чтобы высвободить материальное восприятие из его мнемонической и субъек­тивной оболочки – и тем самым вновь открыть материю такой, какая она есть сама по себе, а не для нас. Попытаемся объяс­нить, в чем, с нашей точки зрения, проблема с этой теорией сдерживания, сдвигающей мысль Бергсона в направлении, для нас неприемлемом.
Мы знаем, как Бергсон критикует тезис, согласно которому между восприятие и память различаются лишь в степени, т.е. тезис эмпиризма, согласно которому память есть лишь ослабленное восприятие: если бы дело обстояло так, замечает он, было верно и обратное: что интенсивное воспоминание было бы неотличимо от слабого восприятия – что убедительно демонстрирует нелепость тезиса. Но раз так, то аналогичные сомнения можно высказать и относительно операции сдерживания: если замедление ритма длительности эквивалентно «разбавлению», или «растяжению», как говорит Бергсон, качеств, то мы должно быть справедливо и обратное: всякий опыт снижения интенсивности цвета или понижения звука должен быть эквивалентен опыту замедления времени. Иначе говоря: если утвер­ждается, что материальная длительность делает цвета бледнее, а звуки ниже, то придется признать, что всякое восприя­тие поблекшего цвета или низкого звука связано с изменением ритма длительности. Но это очевидно не так, поскольку мы, наоборот, насла­ждаемся возможностью перемещения по всей палитре живо­писца или всему диапазону пианино, вовсе не меняя нашего жизненного ритма, так как понижение звука не сказывается на ритмических законах партитуры или метронома. Ритм дли­тельности и тональность не зависят друг от друга: и не только потому, что самые низкие ноты можно сыграть в более быстром ритме, чем самые высокие, но и потому, что время может для меня течь быстрее, когда я слушаю в низком диапазоне какую-то музыку, которую я особенно люблю, и может утомительно тянуться при прослушивании в высоком диапазоне того, что мне не по вкусу.
На этом основании я, видимо, не могу осуществить реального сдерживания восприятия и таким образом освободить материю как таковую от воздействия субъ­ективной памяти. Более пристальное рассмотрение показывает, что трудность, на которую мы наталкиваемся в попытках освободить восприятие от воздействия сокращающей памяти, связана с тем фактом, что последняя конституирует сами каче­ства восприятия – что вовсе не так в случае памяти-воспоминания. Если в случае памяти-воспоминания я могу поставить конкретный эксперимент по разъединению памяти и восприятия – опыт внимательного чтения, – здесь это уже невозможно. Фактически, я сталкиваюсь лицом к лицу со такой апоретической альтернативой: либо я пытаюсь созерцать результат сдерживания непосредственно, – но в таком случае я буду возвращен к опыту своей собственной длительности, а не матери­альной, к опыту блекнущих цветов и понижающихся звуков. Либо же я вернусь к науке, различающей колебательную и однородную природу материи, – но в этом случае мне придется довольствоваться регистрацией результата эксперимента, а не мыслить о предполагаемой связи между однородной материей и неоднородным восприятием. В последнем случае я, следовательно, прини­маю колебательную природу материи, но лишь через научное исследование, ко­торое не связано с моим конкретным восприятием ка­честв.
Иными словами, похоже, что память-сокращение отменяет главный результат теории чистого восприятия, а именно познаваемость самого по себе. Ибо материя – это то, что не подверглось работе сокращения. Но поскольку это сокращение всегда уже имеет место, поскольку его воздействие предположительно достигает элементарных компонентов восприятия, мы не можем найти сколько-нибудь убедительной возможности пройти обратным путем, чтобы вновь открыть материю как таковую, ещё не затронутую нашей субъ­ективной длительностью. Иначе можно сказать, что порок сокращающей памяти состоит, видимо, в том, что вместо теории аскетического восприятия – глубоко оригинального момента бергсонианской концепции, где его анти-критицизм наибо­лее радикален, – она вновь погружает нас в теорию перцептивного синтеза, теорию, которая, в силу этого, связана с кантианским разделением на «для-нас» и «само по себе». Ведь сила аскетической теории восприятия заключалась как раз в том, что форма материи имманентна материи как таковой: синтез носит материальный характер и состоит в том, что образы поддерживают между собой регулируемые отношения; представление ничего к материи не добавляет. Всё, однако, меняется с появлением сокращающей теорией памяти; теперь восприятие вновь к материи как таковой присоединяет форму, осуществляя синтез – а именно, темпоральное сжатие, – которому и приписывается генезис непосредственных качеств. Но если восприятие синтетич­но, то мы действительно обречены никогда не постичь природу синтезированной таким образом ма­терии, поскольку не можем выйти за пределы этого синтеза. Таков результат эксперимента, проделанного нами с нашей неспособностью созерцать сдерживаниение, которое изымает нас из качественного мира, соразмерного нашей внутренней длительности.
Чтобы лучше понять эту трудность, обратимся к Канту, к его «Антиципациям восприятия»^[5]. Мы знаем, что в первой «Критике», в «Аналитике ос­новоположений» Кант утверждает, что мы можем антиципировать не только форму явлений, но также, в известной мере, их материю; утверждение это основано на том, что всякая реальность характеризуется степенью, то есть интенсивной величиной, делимой не на единицы, а на дифференциалы. И действительно, мы знаем, что время бесконечно делимо и что, следователь­но, между степенью x данного качества, предположительно со­знаваемой, и нулевой степенью сознательности во времени располагается бесконечное множество моментов, которые являются объектом ещё не осознаваемых синтезов. Таким образом, непосредственно данные качества восприятия фактически уже оформлены сознанием. Восприятие есть сумма – или, лучше сказать, интеграл – дифференциалов, которые только и могут быть отождествлены с вещью самой по себе. Но чтобы вновь открыть эту вещь такой как она есть, нам нужно иметь в своем распоряжении такую операцию вывода, относительно которой мы были бы уверены, что она в точности обратна досознательной интеграции восприятия. Но этого-то мы и не можем ни в каком случае знать сколько-нибудь до­стоверно. В каком-то смысле, Бергсон столкнулся с той же, при некоторых очевид­ных различиях, трудностью, что помогла Соломону Май­мону в оправдании его скептицизма: ведь Маймон, в своем «Эссе по трансцендентальной философии», в точности отождествив ноумены с дифференциалом сознания, а феномены с его интеграцией посред­ством продуктивного воображения, запретил себе следовать обрат­ным путем через понимание – путем, который бы вёл от феноменов к ноуменам. Согласно Маймону, ноумены должны остаться не известны­ми для нас, потому что мы никогда не можем быть уверены, что путь выведения, предлагаемый философом для выхода к ноуменам, будет вполне симметричен интеграции этих ноуменов в сознании[6].
Коротко говоря, нам представляется, что возвращение Бергсона к порочному кругу субъективного синтеза, создало риск обесценивания всего, что концепция восприятия-аскезы дает для критики Канта и защиты имманентизма. Как только Бергсон вводит работу синтеза в субъективность, он возвращается к воз­можности того, что вещь сама по себе недоступна для мысли – и, таким образом, к возможности радикальной трансценденции. Ключевым, таким образом, становится следующий вопрос: можно ли представить себе теорию восприятия-аскезы, которая не ведет по пути синтеза через сокращение? Что из себя может представлять такая теория, и как её можно будет попытаться обосновать?