Разговор между проклинающим и сомневающимся
Выбрал форму, которая должна наиболее точно передать то, что я думаю и чувствую относительно происходящего.
РАЗГОВОР МЕЖДУ ПРОКЛИНАЮЩИМ И СОМНЕВАЮЩИМСЯ
П. Ты слышишь, что они творят? Темнили-темнили, что это всего лишь учения, потом, заявили, что признают независимость сепаратистов и защитят их от вторжения, а теперь начали полномасштабную войну! И этот позор, это военное преступление творится от нашего имени. Я подписал петицию за немедленное прекращение войны и вывод российских войск из Украины. Ты подпишешь?
С. Нет.
П. Как? Неужели ты одобряешь этот беспредел, этот ужас? Ты что, за то, чтобы гибли ни в чем не повинные люди?
С. Да, война – это очень плохо и страшно. Мне тоже горько, что такое происходит – да еще и с людьми и страной, которые я за свою долгую жизнь привык не отделять от себя и России. Но, ведь иногда альтернатива войне – не мир, а нетерпимая ситуация, которой нужно положить конец. Именно такую ситуацию мы и имели, и то, что мы привыкли к ней и жили так, как в будто в этом нет ничего особенного и оно само собой рассосется, не меняет дела. Мы имели длящуюся восемь лет катастрофу, из которой не было видно выхода, и, наоборот, сулящую еще худшее впереди.
П. И ты считаешь войну допустимым средством выхода?
С. Не могу утверждать этого с уверенностью, но я, сколько ни думаю, не могу найти другого… Я – сомневающийся.
П. Что ты имеешь в виду под восьмилетней катастрофой?
С. Но ты не можешь не знать, что восток Украины уже давно живет в условиях войны, что там все эти годы гибнут люди…
П. Ну, этого давно уже не было, Владимир Зеленский стремится к миру…
С. Может быть, он и пришел с мирными намерениями, но на него давят националисты – и в результате соглашения не выполнялись, на предоставление автономии Донбассу и прав русскому языку Украина не шла, а вместо этого все больше вооружалась и откровенно готовилась к военному захвату Донбасса. Так что, похоже, перспектив мирного решения не оставалось.
П. Послушай, ты как будто говоришь о ситуации, с которой надо было кончать, настолько нетерпимой и безвыходной, что пришлось прибегнуть к такому чудовищному средству, как война. Но кто ее создал? Зачем России нужно было помогать сепаратистам? Если бы не эта помощь, включая и прямое участие в военных действиях наших «добровольцев», Украина бы сама разобралась со своими «ватниками» и сейчас жила бы спокойной и единой…
С. Ну да, насильно украинизируя русское и русскоязычное население и расправляясь с недовольными. Ты забыл, что за террор устраивали там националисты, пока их не прогнали?
П. Ну, а почему было не вывезти тех, кому особенно не по душе украинизация, в Россию и не расселить их на пустующих российских землях, которых так много? Так, как это делают с уезжающими из Средней Азии. Я не верю, что российское руководство действовало и сейчас действует из сострадания к жителям Донбасса и заботы о правах русского языка. Тут другое. Главная причина – отвлечь российское население от возмущения внутренними неудачами, примирить его с властью перед лицом внешнего «врага» – Запада и его украинской «марионетки».
С. Думаю, что отчасти ты прав. Соглашусь, что у тех, кто замыслил и осуществляет военную операцию, не сострадание к дончанам на первом месте, а геостратегические соображения – желание остановить и обратить вспять опасное придвижение сил НАТО к нашим границам – об этом ведь был ультиматум Путина…
П. Неужели ты всерьез принимаешь конспирологический бред о том, что Запад, НАТО, Америка нам угрожают? Что они могут напасть на нас и поэтому-де нам нужно вооружаться, не допускать расширения НАТО и т.д. и т.п.?
С. Не думаю, что на нас кто-то собирается сейчас напасть – хотя бы из-за риска всеуничтожающей ядерной войны. Но удерживать Россию в состоянии относительной слабости и тем самым зависимости, подконтрольности, думаю, руководство Запада, во главе с Америкой, действительно, хочет и прилагает к этому усилия, в том числе и вооружая Украину и поддерживая в ней антироссийские силы. А Россия сопротивляется, делает все, чтобы сохранить себя как независимую и сильную страну.
П. Не верю я в эти угрозы, параноидальность какую-то в этом вижу, которая и тебя заразила. Но ты вот что мне скажи: о чьей самостоятельности ты печешься, о самостоятельности правящей верхушки бесконтрольно распоряжаться страной, ее богатствами, судьбой подвластного ей населения? Что плохого в том, чтобы был какой-то внешний фактор, сдерживающий ее аппетиты и бредовые амбиции? Сталина бы в свое время не сдержали, он бы всю Европу покорил и ГУЛАГ повсюду устроил, мог бы и немецкие концлагеря под это утилизировать…
С. А знаешь, что мне напоминают твои рассуждения? В годы моей молодости я много общался с диссидентами, единая, в общем-то, была тусовка антисоветская, разной степени радикализма. Так вот, помню, что некоторые из моих тогдашних приятелей любили говорить о том, что очень неплохо и нам на пользу было бы введение в СССР, так сказать, внешнего управления. Одни прямо американскую оккупацию имели в виду, другие – из уважения к национальным чувствам – ооновские голубые каски… А еще раньше один выдуманный, но вполне типический персонаж говорил, что лучше бы Наполеон нас завоевал и сделал Европой…
П. Это ты меня со Смердяковым сравниваешь? Не вижу сходства!
С. Может быть, ты просто не додумываешь свое отношение к событиям, к России до логического конца? Знаешь, у меня был как-то разговор с одним относительно молодым человеком, ученым, более-менее интегрированным в мировое научное сообщество по своей специальности (он патролог) – стажировки, конференции, публикации и т.п. Он утверждал, что он русский патриот, но в ходе разговора я уточняющими вопросами выяснил, что он считает себя патриотом русского языка и русской культуры, но судьба страны как целого, государства ему вполне безразлична. На прямой вопрос, как бы он отнесся к перспективе распада России на самостоятельные части, он, не особо задумываясь, ответил: «Нормально. А что в том плохого?». А ты как к такой перспективе отнесся бы?
П. Вообще-то, я не думал в таких категориях. Ну... а правда, что в том плохого? Объясни. Или «умом Россию не понять»?
С. Можно попробовать и умом. Если бы мир был в самом деле един, как о том мечтали фантасты, един не в смысле единообразия, а в смысле единства воли в нем к общему и взаимному добру, то почему бы и нет? Не только Россия, но все страны мира могли бы вот так разделиться на самобытные общности в составе мирового единства… Хорошо бы было. Но мир не таков. И в нем приходится отстаивать свою суверенность как условие развития на своем пути, иногда трагическом, но своем, вынашивающем свое… Вот ты говоришь, что на кону «самостоятельность режима», а не страны, не народа, поскольку он, режим, не выражает желаний и интересов народа. Но ты забываешь, что мощь страны, ее положение в мире – факторы исторические, долгосрочные. Правители, режимы сменяются, а завоеванное или утраченное остается. Сталин был жестокий тиран, но остатками преимуществ заложенного при нем места России как сверхдержавы пользовались и пользуются все последующие. Россию и сейчас не разбомбишь, как Сербию или Ливию. И, допустим, придет в России на смену нынешнему другой режим, для нас с тобой более предпочтительный, он ведь тоже от этого наследства односторонне не откажется…
П. Что-то мы ушли от темы, с которой начали куда-то в геополитические абстракции, не любитель я этой материи… Ты мне прямо скажи: вот ради всего, что ты тут нарассуждал, ты готов идти и убивать или посылать, одобрять посылку других убивать и умирать? В начале разговора ты сказал, что ты – сомневающийся. Может быть, ты всмотришься в свое сомнение, в его источник и осмыслишь его? Почему ты не уверен?
С. Я поначалу думал, что все ограничится признанием ЛДНР и введением туда российских войск для их обороны от возможного вторжения украинской армии. И в оправданности этой меры у меня не было ни малейших сомнений. Но было решено, что этого недостаточно, и я понимаю, почему (см. все вышесказанное о долгосрочной безопасности). Понимаю… И все же.
Ну, во-первых, должен признаться, что мне трудно удержать в себе требуемое для мышления внутреннее спокойствие – боль и сострадание, даже еще и, поверь, усиленные тем, что я не там, под снарядами, а у себя в тепле – комкают мысль. Но есть и более рациональное: нет уверенности, что выбрано оптимальное решение и что оно приведет к цели: миру и безопасности. Жестокий опыт с неизвестным результатом. Остается ждать и молиться о том, чтобы жертв было меньше и чтобы они были не напрасны…
(Разошлись молиться).
РАЗГОВОР МЕЖДУ ПРОКЛИНАЮЩИМ И СОМНЕВАЮЩИМСЯ
П. Ты слышишь, что они творят? Темнили-темнили, что это всего лишь учения, потом, заявили, что признают независимость сепаратистов и защитят их от вторжения, а теперь начали полномасштабную войну! И этот позор, это военное преступление творится от нашего имени. Я подписал петицию за немедленное прекращение войны и вывод российских войск из Украины. Ты подпишешь?
С. Нет.
П. Как? Неужели ты одобряешь этот беспредел, этот ужас? Ты что, за то, чтобы гибли ни в чем не повинные люди?
С. Да, война – это очень плохо и страшно. Мне тоже горько, что такое происходит – да еще и с людьми и страной, которые я за свою долгую жизнь привык не отделять от себя и России. Но, ведь иногда альтернатива войне – не мир, а нетерпимая ситуация, которой нужно положить конец. Именно такую ситуацию мы и имели, и то, что мы привыкли к ней и жили так, как в будто в этом нет ничего особенного и оно само собой рассосется, не меняет дела. Мы имели длящуюся восемь лет катастрофу, из которой не было видно выхода, и, наоборот, сулящую еще худшее впереди.
П. И ты считаешь войну допустимым средством выхода?
С. Не могу утверждать этого с уверенностью, но я, сколько ни думаю, не могу найти другого… Я – сомневающийся.
П. Что ты имеешь в виду под восьмилетней катастрофой?
С. Но ты не можешь не знать, что восток Украины уже давно живет в условиях войны, что там все эти годы гибнут люди…
П. Ну, этого давно уже не было, Владимир Зеленский стремится к миру…
С. Может быть, он и пришел с мирными намерениями, но на него давят националисты – и в результате соглашения не выполнялись, на предоставление автономии Донбассу и прав русскому языку Украина не шла, а вместо этого все больше вооружалась и откровенно готовилась к военному захвату Донбасса. Так что, похоже, перспектив мирного решения не оставалось.
П. Послушай, ты как будто говоришь о ситуации, с которой надо было кончать, настолько нетерпимой и безвыходной, что пришлось прибегнуть к такому чудовищному средству, как война. Но кто ее создал? Зачем России нужно было помогать сепаратистам? Если бы не эта помощь, включая и прямое участие в военных действиях наших «добровольцев», Украина бы сама разобралась со своими «ватниками» и сейчас жила бы спокойной и единой…
С. Ну да, насильно украинизируя русское и русскоязычное население и расправляясь с недовольными. Ты забыл, что за террор устраивали там националисты, пока их не прогнали?
П. Ну, а почему было не вывезти тех, кому особенно не по душе украинизация, в Россию и не расселить их на пустующих российских землях, которых так много? Так, как это делают с уезжающими из Средней Азии. Я не верю, что российское руководство действовало и сейчас действует из сострадания к жителям Донбасса и заботы о правах русского языка. Тут другое. Главная причина – отвлечь российское население от возмущения внутренними неудачами, примирить его с властью перед лицом внешнего «врага» – Запада и его украинской «марионетки».
С. Думаю, что отчасти ты прав. Соглашусь, что у тех, кто замыслил и осуществляет военную операцию, не сострадание к дончанам на первом месте, а геостратегические соображения – желание остановить и обратить вспять опасное придвижение сил НАТО к нашим границам – об этом ведь был ультиматум Путина…
П. Неужели ты всерьез принимаешь конспирологический бред о том, что Запад, НАТО, Америка нам угрожают? Что они могут напасть на нас и поэтому-де нам нужно вооружаться, не допускать расширения НАТО и т.д. и т.п.?
С. Не думаю, что на нас кто-то собирается сейчас напасть – хотя бы из-за риска всеуничтожающей ядерной войны. Но удерживать Россию в состоянии относительной слабости и тем самым зависимости, подконтрольности, думаю, руководство Запада, во главе с Америкой, действительно, хочет и прилагает к этому усилия, в том числе и вооружая Украину и поддерживая в ней антироссийские силы. А Россия сопротивляется, делает все, чтобы сохранить себя как независимую и сильную страну.
П. Не верю я в эти угрозы, параноидальность какую-то в этом вижу, которая и тебя заразила. Но ты вот что мне скажи: о чьей самостоятельности ты печешься, о самостоятельности правящей верхушки бесконтрольно распоряжаться страной, ее богатствами, судьбой подвластного ей населения? Что плохого в том, чтобы был какой-то внешний фактор, сдерживающий ее аппетиты и бредовые амбиции? Сталина бы в свое время не сдержали, он бы всю Европу покорил и ГУЛАГ повсюду устроил, мог бы и немецкие концлагеря под это утилизировать…
С. А знаешь, что мне напоминают твои рассуждения? В годы моей молодости я много общался с диссидентами, единая, в общем-то, была тусовка антисоветская, разной степени радикализма. Так вот, помню, что некоторые из моих тогдашних приятелей любили говорить о том, что очень неплохо и нам на пользу было бы введение в СССР, так сказать, внешнего управления. Одни прямо американскую оккупацию имели в виду, другие – из уважения к национальным чувствам – ооновские голубые каски… А еще раньше один выдуманный, но вполне типический персонаж говорил, что лучше бы Наполеон нас завоевал и сделал Европой…
П. Это ты меня со Смердяковым сравниваешь? Не вижу сходства!
С. Может быть, ты просто не додумываешь свое отношение к событиям, к России до логического конца? Знаешь, у меня был как-то разговор с одним относительно молодым человеком, ученым, более-менее интегрированным в мировое научное сообщество по своей специальности (он патролог) – стажировки, конференции, публикации и т.п. Он утверждал, что он русский патриот, но в ходе разговора я уточняющими вопросами выяснил, что он считает себя патриотом русского языка и русской культуры, но судьба страны как целого, государства ему вполне безразлична. На прямой вопрос, как бы он отнесся к перспективе распада России на самостоятельные части, он, не особо задумываясь, ответил: «Нормально. А что в том плохого?». А ты как к такой перспективе отнесся бы?
П. Вообще-то, я не думал в таких категориях. Ну... а правда, что в том плохого? Объясни. Или «умом Россию не понять»?
С. Можно попробовать и умом. Если бы мир был в самом деле един, как о том мечтали фантасты, един не в смысле единообразия, а в смысле единства воли в нем к общему и взаимному добру, то почему бы и нет? Не только Россия, но все страны мира могли бы вот так разделиться на самобытные общности в составе мирового единства… Хорошо бы было. Но мир не таков. И в нем приходится отстаивать свою суверенность как условие развития на своем пути, иногда трагическом, но своем, вынашивающем свое… Вот ты говоришь, что на кону «самостоятельность режима», а не страны, не народа, поскольку он, режим, не выражает желаний и интересов народа. Но ты забываешь, что мощь страны, ее положение в мире – факторы исторические, долгосрочные. Правители, режимы сменяются, а завоеванное или утраченное остается. Сталин был жестокий тиран, но остатками преимуществ заложенного при нем места России как сверхдержавы пользовались и пользуются все последующие. Россию и сейчас не разбомбишь, как Сербию или Ливию. И, допустим, придет в России на смену нынешнему другой режим, для нас с тобой более предпочтительный, он ведь тоже от этого наследства односторонне не откажется…
П. Что-то мы ушли от темы, с которой начали куда-то в геополитические абстракции, не любитель я этой материи… Ты мне прямо скажи: вот ради всего, что ты тут нарассуждал, ты готов идти и убивать или посылать, одобрять посылку других убивать и умирать? В начале разговора ты сказал, что ты – сомневающийся. Может быть, ты всмотришься в свое сомнение, в его источник и осмыслишь его? Почему ты не уверен?
С. Я поначалу думал, что все ограничится признанием ЛДНР и введением туда российских войск для их обороны от возможного вторжения украинской армии. И в оправданности этой меры у меня не было ни малейших сомнений. Но было решено, что этого недостаточно, и я понимаю, почему (см. все вышесказанное о долгосрочной безопасности). Понимаю… И все же.
Ну, во-первых, должен признаться, что мне трудно удержать в себе требуемое для мышления внутреннее спокойствие – боль и сострадание, даже еще и, поверь, усиленные тем, что я не там, под снарядами, а у себя в тепле – комкают мысль. Но есть и более рациональное: нет уверенности, что выбрано оптимальное решение и что оно приведет к цели: миру и безопасности. Жестокий опыт с неизвестным результатом. Остается ждать и молиться о том, чтобы жертв было меньше и чтобы они были не напрасны…
(Разошлись молиться).