gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Category:

"Одухотворенные люди"

Поскольку из непрочитанного Платонова под рукой оказались только рассказы 1940-х (военные), стали читать их.
«Одухотворенные люди». Приступал с опасением, что «сломленный» Платонов будет писать заказное, неправду. Формально, это и писано по заказу; в письме жене, приведенном в комментарии, он пишет, что «Красная звезда» заказала ему очерк о подвиге краснофлотцев, ценою своей жизни остановивших наступление немцев на Севастополь.
Читали три вечера. Таня время от времени жаловалась, что тяжело, страшно… Некоторым отдыхом были «мирные сцены», такие как та, где политрук Фильченко разглядывает спящих бойцов и мысленно рисует их образы.
А утром я понял, почему этот рассказ – правда, независимо от того, что он написан по заказу и, разумеется, как и вся военная проза тех лет, служил делу военной агитации, и почему меня мало интересует то, насколько он документально точен.
Платонов проживает всю эту историю вместе со своими героями – вплоть до их добровольной смерти и дотошно, в подробностях прослеживает движение каждого к своему последнему шагу. Это настолько убедительно и… «логично», что, захваченный этой логикой, как бы и сам, читая, отождествляешься с ними и чуть ли не…

Язык, конечно, совсем другой, чем в платоновской «классике», но – это он:

На краю города, в одном общежитии строительных рабочих, все еще жили какие-то мирные люди. Фильченко заметил женщину, вешающую белье возле входа в жилище, и двоих детей, мальчика и девочку, играющих во что-то на светлой земле. Фильченко посмотрел на часы: был час ночи. Дети, должно быть, выспались днем, когда артиллерия на этом участке работала мало, а ночью жили и играли нормально. Политрук подошел к низкой каменной ограде, огораживающей двор общежития. Мальчик лет семи рыл совком землю, готовя маленькую могилу. Около него уже было небольшое кладбище – четыре креста из щепок стояли в изголовье намогильных холмиков, а он рыл пятую могилу.
– Ты теперь большую рой! – приказала ему сестра. Она была постарше брата, лет девяти-десяти, и разумней его. – Я тебе говорю: большую нужно, братскую, у меня покойников много, парод помирает, а ты одна рабочая сила, ты не успеешь рыть. Еще рой, еще, побольше и поглубже – я тебе что говорю!
Мальчик старался уважить сестру и быстро работал совком в земле.
Фильченко тихо наблюдал эту игру детей в смерть.
Сестра мальчика ушла домой и скоро вернулась обратно. Она несла теперь что-то в подоле своей юбчонки.
– Не готово еще? – спросила она у трудящегося брата.
– Тут копать твердо, – сказал брат.
– Эх ты, румын-лодырь, – опорочила брата сестра и, выложив что-то из подола на землю, взяла у мальчика совок и сама начала работать.
Мальчик поглядел, что принесла сестра. Он поднял с земли мало похожее туловище человечка, величиною вершка в два, слепленное из глины. На земле лежали еще шестеро таких человечков, один был без головы, а двое без ног они у них открошились.
– Они плохие, такие не бывают, – с грустью сказал мальчик.
– Нет, такие тоже бывают, – ответила сестра. – Их танками пораздавило: кого как.

Наступила тишина. Далекие пушки неприятеля и наших кораблей, и до того уже бившие редко, вовсе перестали работать, светильники над Севастополем угасли, и стало столь тихо, что трудно было ушам, и Фильченко расслышал плеск волны о мол в бухте. Но в этом безмолвии шла сейчас напряженная скорая работа мастеровых войны – механиков, монтеров, слесарей, заправщиков, наладчиков, всех, кто снаряжает боевые машины в работу.
Фильченко поглядел на товарищей. Они раскинулись в последнем сне, перед пробуждением. У всех у них были открыты лица, и Фильченко вгляделся отдельно в каждое лицо, потому что эти люди были для него на войне всем, что необходимо для человека и чего он лишен: они заменяли ему отца и мать, сестер и братьев, подругу сердца и любимую книгу, они были для него всем советским народом в маленьком виде, они поглощали всю его душевную силу, ищущую привязанности.
По-детски, открытым ртом дышал во сне Василий Цибулько. Он был из трактористов Днепропетровской области, он участвовал уже в нескольких боях и действовал в бою свободно, но после боя или в тихом промежутке, когда битва на время умолкала, Цибулько бывал угрюм, а однажды он плакал. "Ты чего, ты боишься?" – сердито спросил его в тот раз Фильченко. "Нет, товарищ политрук, я нипочем не боюсь, – ответил Цибулько, – это я почувствовал сейчас, что мать моя любит и вспоминает меня; это она боится, что я тут помру, и мне ее жалко стало!" В своем колхозе, рассказывал Цибулько, он устраивал разные предметы и способы для облегчения жизни человечества: там ветряная мельница накачивала воду из колодца в чан; там на огородах и бахчах Цибулько установил страшные чучела, действующие тем же ветром, – эти чучела гудели, ревели, размахивали руками и головами, и от них не было житья не только хищным птицам, но и людям не было покоя. Наконец Цибулько начал кушать в вареном виде одну траву, которая в его местности спокон века считалась негодной для пищи; и он от той травы не заболел и не умер, а наоборот – у него стала прибавляться сила, почему появилось убеждение, что та трава на самом деле есть полезное питание.
Цибулько обо всем любил соображать своей особенной головой; он воспринимал мир как прекрасную тайну и был благодарен и рад, что он родился жить именно здесь, на этой земле, будто кто-то был волен поместить его для существования как сюда, так и в другое место.
Фильченко вспомнил, как они лежали рядом с Цибулько четыре дня тому назад в известковой яме. На их подразделение шли три немецких танка. Цибулько вслушался в ход машин и уловил слухом ритмичную работу дизель-моторов. "Николай! – сказал тогда Цибулько. – Слышишь, как дизеля туго и ровно дышат? Вот где сейчас мощность и компрессия". Василий Цибулько наслаждался, слушая мощную работу дизелей; он понимал, что хотя фашисты едут на этих машинах убивать его, однако машины тут ни при чем, потому что их создали свободные гении мысли и труда, а не эти убийцы тружеников, которые едут сейчас на машинах. Не помня об опасности, Цибулько высунулся из известковой пещеры, желая получше разглядеть машины; он любовно думал о всех машинах, какие где-либо только существуют на свете, убежденно веря, что все они – за нас, то есть за рабочий класс, потому что рабочий класс есть отец всех машин и механизмов.
Теперь Цибулько спал; его доверчивые глаза, вглядывающиеся в мир с удивлением и добрым чувством, были сейчас закрыты; темные волосы под бескозыркой слиплись от старого, дневного пота, и похудевшее лицо уже не выражало счастливой юности – щеки его ввалились и уста сомкнулись в постоянном напряжении; он каждый день стоял против смерти, отстраняя ее от своего народа.
– Живи, Вася, пока не будешь старик, – вздохнул политрук.
Tags: Война, Платонов, смерть
Subscribe

  • веселися славный росс!

    По наводке известного конспиролога А.Дунаенва (danuvius) купил книгу аббата-иезуита О.Баррюэля "История якобинства" в переводе…

  • Только Россия...

    Читаю понемногу дневники Л.В.Шапориной (сначала отрывки у sergey_v_fomin, теперь купил двухтомник). Вещь уникальная по охвату - от начала…

  • о евангельской поэзии

    Прочитал я, что Л.Н.Толстой написал о воскрешении Лазаря - не только что не убедило, а показалось пошлостью и скудоумием. И дело тут не в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 7 comments