gignomai (gignomai) wrote,
gignomai
gignomai

Category:

Пробуждение ума (Ямская слобода)

А вот как пишет Платонов про кого любит (большие цитаты):

Про Филата слободские люди говорили:

Наш Филатка — Всей слободе заплатка.
А девки лопотали в праздники:
Ах, Латушка, Филат —
Ни сопат, ни горбат,
Ничем не виноват, —
Сам девицам рад,
А и вдовушкам не клад!
Это напрасно— Филат девицам не радовался; он без памяти о своем родстве и жил разным слободским заработком:он мог чинить ведра и плетни, помогать в кузнице, замещал пастуха, оставался с грудным ребенком, когда какая-нибудь хозяйка уходила на базар, бегал в собор с поручением поставить свечку за болящего человека, караулил огороды, красил крыши суриком и рыл ямы в глухих лопухах, а потом носил туда вручную нечистоты из переполненных отхожих мест. И еще кое-что мог делать Филат, но одного не мог — жениться. На это ему не раз указывав кузнец, а зимой шорник — Макар:
Што ж ты,Филя, век свой зябнешь: в бабе — полжизни! Не раздражай себя, покуда тебе тридцать лет, потом рад бы, да кровостой жидок будет!
Филат много гундосил, что люди принимали за признак дурости, но никогдане сердился:
Да я непосилен, Макар Митрофаныч! Мне абы б самому прокормиться, да сторонкой прожить! Да в слободе и нету такой дурной девки, чтобы по мне пришлась!..
– Вот хреновина какая! — говорил Макар. — Да аль ты дурён? У мужика не облицовка дорога, а сок в теле! Про то все бабы знают, а ты нет!
– Какой во мне сок, Макар Митрофаныч? Меня на мочегон только чего-то часто тянет, а больше ничем не сочусь!
– Дурной ты, Филат!.. — скорбно кончал Макар и принимался трудиться.

Аккуратней и меньше всех ел Филат. Он знал, что всем чужой и ему никто не проститлишней еды, а в будущий раз — откажут в работе.

Что ж ты худой такой? — серьезно спросил Сват и положил наземь мешок. – Некормлёный что ль живешь — иль сам больной?
– Да я, Игнат Порфирыч, к вечеру слабну, а по утрам встать не могу…
Говядину часто ешь, сны по ночам видишь?— снова спросил Сват и с мрачной задумчивостью оглядел всего Филата.
– Снов я не вижу, Игнат Порфирыч, мне думать не о чем, а говядину хозяева сами едят— ее не укупишь, говорят,— а мне овощ порцией дают!
<…>
Ну ладно – черт с ними! — закончил беседу Сват и после молчания кратко определил население Ямской слободы:
– Глисты в мужицких кишках — вот кто твои хозяева!
Филат не сообразил, но согласился: он не считал себя умным человеком.
– Ты кроток, но глуп — не особенно! — успокаивал Филата Сват.
— Да мне что, Игнат Порфирыч, весь век одними руками работаю голова всегда на отдыхе, вот она и завяла! —сознавался Филат.
— Ничего, Филат, пущай голова отдохнет, когда-нибудь и она задумается! — говорил Сват и шумно выдыхал воздух, скорбя всеюгрудью.

Филат почувствовал стеснительную неловкость от своего бесполезного участия и ушел из горницы. Ему было чего-то жалко и совестно, как будто он повинен в учении Настасьи Семеновны. Тело его ломило от нервной боли, и он горел от непонятного тягостного стыда, какой случался с ним в ранней молодости. Он никогда не искал женщины, но полюбил бы страшно, верно и горячо, если бы хоть одна рябая девка пожалела его и привлекла к себе с материнской кротостью и нежностью. Он бы потерял себя под ее защищающей лаской и до смерти не утомился бы любить ее. Но такого не случилось ни разу — и Филат волновался и трепетал сейчас от чужой брачной тайны.

Захар Васильевич ходил добрым и негромко указывал.
— Филат, наноси воды на ночь!.. Курам не забудь пашенца дать к вечеру!
Филат и сам следил за всем в такой день. В неугомонной суете ему всегда жилось легче: что-то свое, сердечное и трудное, в работе забывалось. Про это и Сват однажды сказал: работа для нашего брата— милосердие! Дело не в харчах — они надобны, но человека не покрывают! В работе, брат, душа засыпает нечаянно утешается!

Филат дремал и думал о госте, что тяжко ему было сына и жену хоронить; хорошо — у него нет никого, — и, не осилив себя, заснул.

Весна негромко проступала сонной мокрой землею ил вздутиях почвы. Филат шел и радовался, что у него есть знакомый— Игнат Порфирыч— и дом на свалках, куда можно пойти. Устроился он у Макара— доделывать четыре хомута и караулить кузницу, а сам Макар поехал по железной дороге наменять угля для горна. Многие люди в слободе говорили, что нельзя достать необходимых вещей, но ни Сват, ни Филат, ни Миша ни разу не имели нужды в таком предмете, который бы пропал из продажи. Поэтому только в слободе Филат понял, что такое война и сосущая обездоливающая сила. <…>
Каждый день он ходил к Свату и Мише — тем совсем было худо, и они существовали только тем, что Филат приносил из своих остатков.
А Филат приносил не остатки, а почти все, что ему полагалось есть у Макара, а себе оставлял одну хлебную горбушку и четыре картошки.
– Да ты сам-то сыт? — спрашивал Сват. — Гляди, съесть нам не мудро, а ты ослабнешь!
– Не ослабну! — стеснялся Филат.— Работы сейчас нету, а на одно дыханье много есть не надо!

Небо вызвездило, и Филат внимательно оглядел его. В таком внимании к ночному небу жила старая мечта Филата— заметить звезду в то время, когда она отрывается с места и летит. Падающие звезды с детства волновали его, но он ни разу, за всю жизнь, не мог увидеть звезду, когда она трогается с неба.

По ночам Филата клали в чулане, через стенку со спальней хозяев. Отвыкший спать в помещениях, Филат мучился от духоты и пугался потолка — ему казалось, что потолок снижается, как только он закрывает глаза.
Постепенно — навстречу лету — всходила трава и наряжалась в свои цвета молодости. Сады вдруг застеснялись и наскоро укрылись листвой.Почва запахла тревожным возбуждением, будто хотела родить особенную вечную жизнь, и луна сияла — как огонь на могиле любимых мертвецов, как фонарь над всеми дорогами, на которых встречаются и расстаются люди.
Филатс жалостью гонял свою лошадь и задумывался в темном сарае. Лошадь к нему привыкла и ходила без понуканий, поэтому Филат целые дни сидел самостоятельно — без всякого дела, лишь принимая копейки от мужиков-водопойщиков. В ленивом илибездельном человеке всегда вырастают скорби и мысли, как сорная трава на бросовой непаханой почве. Так случилось и с Филатом; но голова его, заросшая покойным салом бездействия, воображала и вспоминала смутно, огромно и страшно— как первое движение гор, заледеневших в кристаллы от давления и девственного забвения. Так что, когда шевелилась у Филата мысль, он слышал ее гул в своем сердце.
Иногда Филату казалось, что если бы он мог хорошо и гладко думать, как другие люди, то ему было бы легче одолеть сердечный гнет от неясного тоскующего зова. Этот зов звучал и вечерами превращался в явственный голос, говоривший малопонятные глухие слова. Но мозг не думал, а скрежетал — источник ясного сознания в нем был забит навсегда и не поддавался напору смутного чувства. Тогда Филат шел к лошади и помогал ей тащить водило, упирая сзади. Сделав кругов десять, он чувствовал качающую тошноту и пил холодную воду. Воду он любил пить помногу, — она почему-то хорошо действовала на душевный покой— свежесть и чистота. Душу же свою Филат ощущал как бугорок в горле и иногда гладил горло, когда было жутко от одиночества и от памяти по Игнате Порфирыче.

Филат слушал и начинал понимать простоту революции — отъем земли. В ямщиках он давно заметил злую скрытую обиду и большой тревожный страх. Но страх в них день ото дня рос, а злоба таяла и превращалась в смирное огорчение, потому что в мужиках происходило наоборот: обида выросла в злую волю, а воля вела войну с помещиками — пожаром и разгромом. <…>
Филат стал сосредоточенней глядеть по сторонам, хотя ничего легкого для себя не ждал. Он знал, что ворота для него нигде сами не откроются и зимой опять придется лютовать— еще хуже прошлогоднего: тогда хоть Игнат Порфирыч был. Но втайне Филат чувствовал какую-то влекущую мысль: он надеялся, что если выйдет из слободы, то с голоду не пропадет, а раньше бы пропал. Постоянный скрытый страх за жизнь, с годами превратившийся в кротость, рассасывался внутри сам по себе, и сердце все больше разогревалось волнующими первыми желаниями. Чего он желал — Филат не знал. Иногда ему хотелось очутиться среди множества людей и заговорить о всем мире, как он одиноко догадывался о нем. Иногда — выйти на дорогу и навсегда забыть Ямскую слободу, тридцать лет дремучей жизни и то невыразимое сердечное тяготение, которое владеет, наверное, всеми людьми и увлекает их в темноту судьбы.
Филат не мог, как все много работавшие люди, думать сразу — ни с того, ни с сего, — он сначала что-нибудь чувствовал, а потом его чувство медленно забиралось в голову, громя и изменяя ее нежное устройство. И на первых порах чувство так грубо встряхивало мысль, что она рождалась чудовищем и ее нельзя было гладко выговорить. Голова все еще не отвечала на смутное чувство, от этого Филат терял равновесие жизни.
В дом Игната Порфирыча Филат ходил редко: там вновь поселились беженцы, которые даже свалочную площадь сумели загадить. Но тоска по утрате друга у Филата теперь заросла грустным воспоминанием, почти не мучительным. Дом же привлекал не одной памятью о прошлом, но и звал уйти за теми, кто ушел из него. Этот дом как-то обнадеживал и радовал Филата и облегчал его время в слободе, будто то были последние дни, которые можно было прожит как попало.

В одно утpo Филат встал, вышел из кухни на двор — и весь свет для него переменился: выпал первый мохнатый снег. Вся земля затихла под снегом и лежала в мирной мертвой чистоте. Надолго смирившиеся деревья опустили ветки и бережно держали снег; гулкий воздух стоял на месте и ничего не трогал. Филат сделал отметку подошвой на снегу и вернулся на кухню. Было рано, хорошо и прозрачно. В такой час можно чувствовать, как кровь трется в жилах, и особо остро переживаются те заглохшие воспоминания, где сам был виноват и губил людей. Тогда стыд поджигает кожу, несмотря на тo, что человек сидит один и нет его судьи.
Филат вспомнил мать, забытую в деревне, умершую на дороге, когда она шла спасаться к сыну. Но сын ничем не мог помочь матери — он тогда пас в ночном слободских лошадей и питался поочередно у хозяев. А жалованье — десять рублей в лето — приходилось на осень. Мать увезли с дороги обратно в деревню и там без гроба закопали в землю добрые люди. После того Филат ни разу не был в своей деревне — за пятнадцать лет он не имел трех свободных дней подряд и крепкой одежды, чтоб не стыдно было показаться на селе. Теперь его на родине забыли окончательно, и больше не было места, куда бы добровольно тянуло Филата, не считая дома Игната Порфирыча.

Когда Макар увидел Филата, он и слушать его не стал:
— Хорошим людям погибель приходит, а таким маломощным как ты, надо прямо ложиться в снег и считать конец света!
Филат повернулся к воротам и, неожиданно обидевшись, сказал на ходу:
— Для кого в снегу смерть, а для меня он — дорога!
— Ну и вали по нем — ешь его и грейся! — с досадой закончил разговор Макар и перевел зло на веревку. — Сучь ты вещь: рваться горазда, а груз тащить тебя нету!..
Филат почувствовал такую крепость в себе, как будто у него был дом, а в доме обед и жена. Он уже больше не боялся голода и шел без стыда за свою одежду. «Я ни при чем, что мне так худо, — думал Филат. — Я не нарочно на свет родился, а нечаянно, пускай теперь все меня терпят за это, а я мучиться не буду».

А еще он напоминает себе и нам, что было кому мечтать об обновлении мира.

Tags: Платонов, Революция, любовь, мышление
Subscribe

  • о 24-й проблеме Аристотеля

    Завис на пару дней над парадоксом концентрических колес. История эта начинается с Аристотеля. В его (или приписываемых ему) " Механических…

  • Логики спорят

    Опять про 2 + 2. Милль иллюстрировал нашу способность представить себе непостижимое примерами из нескольких «априорных» дисциплин. В…

  • Ницше о несубъективности поэзии

    Предыдущий пост со ссылкой на лекцию Максима Калинина о сирийских мистиках вызвал обвинение - в адрес лектора и публикатора - в психологизме, в…

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments